Сказка тринадцатая. О прошлом, которое не вернуть

В полночь в подземном переходе возле набережной мягким красным светом загорается ряд бумажных фонариков. Они возникают из ниоткуда, а на расписанной граффити кирпичной стене обозначается дверь.

Освещая проход в потусторонний мир, фонарики не погаснут, пока не коснутся земли первые лучи утреннего солнца.

С наступлением лета отведенное нечисти время становится короче.

Да дверью – маленькое помещение, без окон, но не душное, воздух здесь чище, чем у берегов Антарктиды. В центре – несколько столиков, по периметру – стеллажи с выпивкой и барная стойка.

Владелец бара – старик с беззубой улыбкой и тонкими белыми усами, свисающими до самого пола. Он держит внушительную коллекцию напитков разной выдержки и крепости, а его печенье – лучшее, что когда-либо пробовали черти из всех уголков света.

Явившись раньше назначенного часа, я успеваю спросить старика о том, как его угораздило обосноваться в этом месте и почему он до сих пор не занялся бизнесом посерьезнее, имея такой кулинарный талант и потрясающую коллекцию выпивки. Но он отвечает на финикийском, а в тот момент мою голову занимают беспокойные мысли (как там Майя?), так что я не могу сосредоточиться на его словах. Жаль, ведь мне по-настоящему интересно знать ответ, а другой возможности спросить уже не представится.

В чертовом баре почти нет свободных мест для сидения, но народ все прибывает, и к моменту появления Киры в помещении уже не протолкнуться.

– Приятель! Пододвинься!

Ее голос выдергивает меня из круговорота мыслей, в которых я убеждаю себя, что не могу караулить Майю сутки напролет, рано или поздно мне пришлось бы ее оставить, а если сегодняшней ночи и суждено стать роковой, то Макс, Илья и Сеня, оставленные на страже, выдержат оборону до моего возвращения.

И все-таки мне не по себе.

Престарелый черт с огромными крепкими рогами оборачивается со скучающим, чуть пьяным выражением лица. Кира быстро и точно оценивает его боевой потенциал по торчащему из висков достоинству.

– Пожалуйста, – добавляет она, широко улыбаясь.

Без единого слова черт возвращается к своему коктейлю. Он настолько огромный, что случайно подмял под себя стул, припасенный мною для Киры. Но уже через секунду зажатая под ним табуретка выпрыгивает, выдирается из-под складок вспотевшего тела, чуть подрагивая в воздухе, расталкивает густую толпу и освобождает крохи пространства в забитом под завязку баре.

Я наблюдаю – молча и осторожно. Кира – точно так же: разве можно быть уверенной в личной безопасности, имея дело с чертом? Однако вскоре мы убеждаемся в добросердечности незнакомца: табуретка не взрывается, не оказывается живым перевоплощенным существом, и Кира с облегчением занимает заслуженное место.

Какое-то время мы неотрывно смотрим друг другу в глаза, но вскоре уже не можем сдерживать эмоции и громко смеемся – как маленькие девочки, в самом деле.

Растворяясь в шуме толпы, хохот остается неслышен рогатому, либо он просто делает вид.

– Ты когда-нибудь видала такие?

Кира колдует пальцами над головой, изображая предмет разговора, и я должна признаться, что действительно давно не встречала подобного. Предаюсь воспоминаниям:

– Когда-то у нас с тобой были похожие.

– Когда-то у всех они были, – с готовностью соглашается Кира. – Сейчас это скорее атавизм. С ними неудобно, да и паливно как-то. Но, бог их дери, с ними мы были настоящими чертями!

В словах Киры звучит ностальгия, и я вижу, как проносятся перед ее глазами картины прошлого, к которым она питает самые нежные чувства. Я наблюдаю за ней, а у самой щемит в груди. Неужели мы всего этого лишились? Неужели все лучшее позади?

Пытаясь справиться с неприятным чувством, прибегаю к низшей форме поведения – глупым шуткам:

– Ну, в случае этого рогатого без женской измены не обошлось.

Кира смеется, и серая пелена ее взгляда исчезает.

Хозяин заведения улыбается, оказавшись рядом, и на своем языке предлагает нам все удовольствия мира, указывая на длинные стеллажи с выпечкой и выпивкой, уходящие прямиком в космическое пространство – необозримый и недосягаемый потолок бара. Опустошая третий стакан с ромом, я запрокидываю голову и вижу лишь красную точку фонарика, висящего в нескольких метрах надо мной.

– Еще один, – прошу, возвращая пустой стакан.

– А мне воду из Святого Источника и французское шоколадное печенье, – озвучивает Кира, и я не могу оставить ее заказ без внимания.

– Ого! Святая вода? Серьезно? Испытываешь силу духа?

Она смеется.

– Ага, решила изгнать своих бесов.

Хозяин кивает и проворно взбирается по одной из деревянных стремянок к верхним полкам стеллажа. Отыскав большую бутылку с прозрачной жидкостью, он легко отталкивается от полки ногой, и стремянка плавно перемещается к другому стеллажу.

Тем временем хозяйский приемник – такой же старый, как его владелец, – проигрывает спокойную музыку, отчего вокруг бьется в разы меньше стаканов и рож.

В углу заточенный в стеклянную сферу оракул раздает желающим предсказания (милый способ собрать с гостей чаевые).

Часть посетителей и вовсе веселится, хохочет у входа, создавая затор для прибывающего народа; там стена увешана памятными вырезками из газет, искрометные заголовки которых свидетельствуют о посягательстве нечисти на мир людей.

Я дома.

– Славное место, – вздыхает Кира, озвучивая мои мысли.

Пока она разглядывает разношерстную толпу, я смотрю на нее. Так близко друг от друга мы не находились последние лет сто. Внешне я не наблюдаю в ней никаких перемен: те же пронзительно голубые глаза и длинные светлые волосы, заплетенные в косу, та же улыбка, ямочки на щеках. Она закидывает ногу на ногу, благодарит хозяина за воду и берет из подставки с разноцветными веерами один, чтобы отмахиваться от духоты.

– Слушай, в такую погоду на тебя смотреть завидно! – Кира дергает «молнию» на моей толстовке. – Хоть бы сделала вид, что тебе жарко. Еще и ром пьешь – того, глядишь, воспламенишься!

Я усмехаюсь.

– Мне не впервой.

– О, да! Точно! – отзывается Кира. – Помню, как из года в год настырные крестьяне жарили тебя на костре!

– Я всего лишь пыталась убедить их в том, что чума – твоих рук дело. А они решили, якобы я и сама нечистая, раз позволяю себе тыкать пальцем в черта.

Кира тянет меня за щеку.

– Ничего-то ты не понимаешь! Кровожадные людишки ловили тебя, потому что знали: твое мясо будет нежнее на вкус! Это потому, что ты красивее меня. Ну, была когда-то. Конечно, только по тем древним неандертальским меркам красоты... Да и людям это только казалось...

Я пинаю стул под Кирой, и вода из ее бокала выплескивается, капли выжигают темные пятна на неровной поверхности барной стойки.

Мы хохочем.

С Кирой иначе не бывает. С ней оживают воспоминания – яркие, сочные, – и я испытываю ворох эмоций (тех, что полагается испытывать только чертям).

Лишь один вопрос не дает мне покоя, когда я обращаюсь к памяти в поисках ответа: что заставило нашу с Кирой связь оборваться? Ведь наш дуэт насчитывает не один десяток приключений: от поисков пропавшей короны Ужиного царя до участия в войне озерниц с русалками. Но чаще всего, пожалуй, случались любовные истории. Я с энтузиазмом припоминаю:

– И кто из нас больший мазохист? Пока я грела пятки на кострах, ты позволяла поднимать себя на кол во имя любимых принцев.

– Ко-ро-лей, – поправляет Кира. – Они все были королями. Только... Вит, мой бедный Витовт, он так и не дождался короны.

– Но ты, естественно, ни капли не жалеешь, что пожертвовала собой, спасая его жизнь, – предполагаю я, ошибочно не придавая значения переменам в выражении лица подруги, когда разговор заходит о ее прежнем возлюбленном.

– Разве ты не решилась бы пожертвовать всем ради своей дурнушки? – внезапно огрызается Кира, так что я давлюсь ромом.

Пальцы напряженно сжимают стакан, застывший в нескольких сантиметрах от лица, а Кира не дает возможности вставить слово.

– Верно, позже меня казнили, я лишилась текущей жизни и, в сущности, не извлекла из этой истории никакой выгоды. Но я сохранила жизнь тому, кого любила. Как умела, но вправду любила.

В ответ на упоминание Майи из меня с легкостью вырывается столь же грубый укол:

– Только замуж идешь пару сотен лет спустя и совсем за другое создание.

Да, все верно, мы здесь не за тем, чтобы вспоминать хорошие деньки, словно последних событий в чертовом мире и не было и передо мной вовсе не невеста небожителя сидит, а моя обычная Кира. Нет. Я хочу знать, что привело нас к этому самому моменту.

Моя реплика задевает Киру, но она не злится. Вижу по глазам: осознание чего-то важного сдерживает ее внутренние порывы.

Продолжая разговор, она смотрит мимо меня отрешенным взглядом.

– Раньше было проще – правда, Лиля? У нас были рога, мы их спиливали, а они вырастали снова. Отличить черта от человека, человека – от небожителя не составляло труда, не то что сейчас. И граница между черным и белым была такой же ясной и очевидной, как власть Его Величества над нами. А теперь... Он же сам запутался. Лишился рогов, а от крыльев избавиться не может. Вот и не знает, кто он есть, и мы не знаем вслед за ним, кем являемся. Вроде бы черти, ничего хорошего для других желать не можем, жалости не испытываем, перед людьми не преклоняемся, и всякие их житейские заботы, земные слабости над нами не властны... Так я себя и убеждаю всякий раз, как подумаю, что с нами стало. Только это не помогает. Слова бессильны против чувств. А я чувствую... Я любила Вита, люблю до сих пор. Конечно, тогда мне хотелось присвоить его, покорить, сделать своим рабом, чтобы он возносил меня, как свою королеву. Здоровым это не назовешь, но, наверное, всякий совершает ошибки, впервые сталкиваясь с настоящим чувством.

Я слишком мало выпила, чтобы опьянеть, однако ром делает свое дело: моя чертова защита ослабевает, и вот я нахожу себя в словах Киры. Больно.

Она продолжает:

– По какой-то причине я все же обосновалась на этой территории и стала жить в ожидании, когда Вит переродится, чтобы однажды увидеть его глаза в толпе среди прочих. Так вот, я увидела.

У Киры меняется взгляд: она смотрит в упор – требовательно, властно. Под этим взглядом я как будто пробуждаюсь ото сна. Да, все верно, вот оно!

– Теперь его зовут Глеб.

Кира улыбается, и на моем лице возникает потрясенная улыбка. Впервые чудо происходит так близко – не всякие мистические штучки чертей и небожителей, а настоящее чудо!

– Так ты все-таки выходишь за него. И ты его любишь.

– Всем своим чертовым, давно остывшим, мертвецким сердцем, – подтверждает Кира. – Витовт был прекрасным человеком, и после смерти небеса забрали его себе, сделали воплощением небожителя в новой жизни. Что ж, это не отменяет того факта, что для меня наш брак – исполнившаяся мечта, а не какой-нибудь заговор или пари – что там Его Величество с папой затеяли? Я не знаю про их дела ровным счетом ничего, так что и выведать у меня какие-то подробности тебе не удастся – а ты ведь за этим меня позвала?

Я опускаю голову, взгляд упирается в дно опустевшего стакана. Пальцы в задумчивости треплют короткие жесткие волосы на затылке.

– Ваш брак хотят использовать...

– Плевать, – обрывает Кира. – Пускай делают, что хотят, мне достаточно того, что нашей связи позволяют существовать. Даже если есть политическая сторона вопроса – я провела в этом мире слишком много времени, чтобы меня беспокоили такие вещи.

Разве я могу пытаться переубедить того, кто так уверен в своих словах?

– Ну... а что Глеб?

Кира пожимает плечами.

– Он еще привыкает ко всему, ему сложнее. Знаешь, Лиля, мы ведь – черти – давно уже очеловечились. Потому что поднялись на эту землю и стали по ней разгуливать не одну тысячу лет назад, вот и набрались от людей всякого. С небожителями иначе – земля им по-прежнему чужда. Как и все земное.

Я качаю головой, отказываясь признавать правдивость сказанных Кирой слов.

– Парадокс какой-то.

– Так и есть... Тебе, наверное, проще, твоя дурнушка – человек.

Мне не нравится, как Кира называет Майю, но я все равно усмехаюсь, пусть и горько. Потому что знаю, что на деле с людьми ни капли не проще.

– Возможно, она – тоже чья-то новая жизнь? Того, кто был тебе дорог в прошлом, и поэтому ты к ней так прикипела?

Я вспоминаю золотистые Майины волосы, яркие глаза и светлую кожу. Линия рта сама собой превращается в улыбку.

– Разве что реинкарнация солнца, на которое я смотрела каждый раз, сгорая на костре.

Кира понимающе кивает, но предлагает свой вариант:

– Или зажженного факела в руках крестьян?

– Не знаю, возможно, но я буду думать про солнце.

Кира вздыхает и в следующий миг превращается в прежнего развеселого чертика.

– Ох, даже ты – непреступная каменная стена – заговорила совсем как человек.

– Поверь, мне до людей далеко. Знаешь, о чем меня спросила на днях Майя?

– Не имею ни малейшего представления.

– Стала бы я спасать трехлетнего ребенка от неминуемой смерти, если бы знала, что он вырастет Джеком Потрошителем?

– О, Джек, – отзывается Кира с теплотой в голосе, но тут же отмахивается от воспоминаний, чтобы вернуться к разговору. – Ну, а ты что?

– А я без проблем могу доказать теорему Ферма, но не нашла, что ответить на этот вопрос.

– Хм, твоя дурнушка не так уж и дурна.

Кира всерьез задумывается над задачкой, но до наступления утра нам так и не удается найти решение, даже несмотря на уже состоявшийся некогда опыт с Потрошителем.

Возвращаясь домой, я думаю о том, что не все еще потеряно, и, если рога больше никогда не увенчают наши головы, из нас прорастет нечто иное, но равное по силе. Я в этом уверена.

Эти мысли испаряются тем же утром, едва их оплетают золотистые кудри моего персонального солнца.