Сказка десятая. Хэллоуинская

Я не знаю, как выглядят монстры. Но глаза у них цвета спелых вишен, когда темнота съедает последние сантиметры между ними и их жертвами.

Ночью я вижу во сне глаза, приводящие меня в ужас. И кошмар сроком давности в полгода оживает в голове с шокирующей реалистичностью, заставляя вновь пережить самый большой страх, что мне доводилось когда-либо испытывать.

В темноте два красных огонька становятся все ближе, и я отступаю назад, пока ни упираюсь обнаженными лопатками в кирпичную стену. Холод ползет по коже скользкой змеей, перехватывает шею. Я задыхаюсь. Мне не выбраться. Тело становится мягким и падает. Помещенное внутрь него отчаяние ищет выход, но не может найти, и я – живое воплощение безмолвного ужаса – сижу, скрутившись в комок, на земле.

– Боишься? – спрашивают глаза, оказавшись в паре миллиметров от моего лица; тьмы больше не существует, есть лишь этот вишневый свет.

Я подобно каменному изваянию не могу ни двигаться, ни говорить, ни даже думать. Только, в отличие от камня, увы, могу чувствовать. И смотрю исступленно перед собой в ожидании участи, но вдруг знакомый сильный голос меняет известный мне ход событий.

– Уйди!

Я прихожу в сознание, крепко зажмуриваю глаза и накрываю лицо холодными, влажными ладонями.

– Убирайся!

Монстр исчезает. Или я просто больше его не вижу. В любом случае, теперь он где-то снаружи, далеко, внутри меня его больше нет.

Лиля измотанно вздыхает и опускается на землю рядом со мной, ее плечо касается моего. Я убираю ладони и оглядываюсь по сторонам: вновь непроглядная тьма, а взамен двух горящих огней – одна светящаяся точка сигареты справа от моего лица.

– Ты же бросила курить?

Страх сменяется свербящим у желудка чувством обиды с такой скоростью, что я сама удивляюсь.

– Так ты и не беременна, – доносится в ответ.

Лиля чуть поворачивает ко мне голову, обнажает зубы, и ее улыбка говорит мне намного больше своей обладательницы: «Разве я обязана чем-то жертвовать ради тебя?»

Я потрясенно отдергиваюсь, но щупаю живот и понимаю, что Лиля права.

– Ну, а я о чем?

Она снова затягивается и, не скрывая удовольствия, выпускает дым изо рта.

– Попробуй.

Зажатая в пальцах сигарета оказывается у моей щеки, и я снова отодвигаюсь. За всю жизнь мне не доводилось даже пробовать курить, Лиле об этом известно, и пусть во сне, но ее предложение кажется абсурдным и неуместным.

– Как угодно.

Мне не удается рассмотреть ее лицо, но я знаю: зажжется свет – и передо мной окажется незнакомка. Это не Лиля. Не тот человек, кто изо дня в день напоминает мне, как сильно меня любит. И этот голос – не тот, что только что заставил красноглазого монстра оставить меня в покое.

– Ага.

Светящаяся точка кивает в темноте, красный сигаретный огонек в тот момент представляется мне третьим глазом чудовища.

– А еще не та Лиля, что позволила тебе выйти из дома в ту ночь.

Я вспоминаю...

Тридцать первое октября. Хэллоуин. Один из любимых праздников с самого детства, пускай не многие когда-либо разделяли мой восторг по поводу этого костюмированного торжества на западный манер. Но в первый год совместного проживания мы с Лилей обошли весь дом в сказочных нарядах, как я и мечтала. Мы веселили детишек и их родителей, пели и клянчили сладости, а спустя год Людмила Ивановна сообщает, что все было не зря, и дети из каждой квартиры мастерят себе костюмы, потому что тоже хотят получить халявных конфет. Тогда же и я сажусь за швейную машинку. Несколько дней усилий – и вот уже Лиля комментирует результат, вздернув бровку:

– А-а... где овцы?

Она сидит на диване, как школьница, сложив ладони на коленях, озадаченно разглядывает мое воздушное белое платье и вплетенный в волосы голубой бант.

– О чем ты?

Я оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть в комнате овец. Но кроме подсвеченных изнутри тыквенных голов, растянувших в улыбках свои зубастые рты, и нескольких картонных ведьмочек, свисающих с потолка на нитках, – ничего сверхъестественного.

– Это ведь... костюм пастушки?

Я мотаю головой, расправляя пальцами юбку.

– Нет же! Я – Мальвина!

– Угу, – понимающе кивает Лиля. – С рыжими волосами... Интересная интерпретация...

Какое-то время я наблюдаю за тем, как она пытается сдержать приступ смеха, но в итоге сдаюсь:

– Ладно, можешь смеяться, – и падаю на диван рядом с Лилей.

Та уже хохочет, откинувшись на спинку дивана.

– Прости. – Она обнимает меня за плечи, и я не могу обижаться, ведь в ее голосе нет ни капельки зла. – Я просто представила, как ты всю эту свою шикарную копну пытаешься запихнуть под синий парик! Извини, ты действительно больше похожа на пастушку. Очень милую пастушку. С рыжими волосами. Правда, без пастушьего посоха и стада овец.

Я прикидываю, что могу сделать, чтобы добиться нужного эффекта от костюма, но времени больше нет, так что я интересуюсь:

– Будешь моей овечкой?

Вопрос довольно смелый, учитывая, какими титаническими усилиями в том году мне удалось заставить Лилю надеть ведьмовскую шляпу. Всего лишь шляпу!

– Лиля, ну, пожалуйста-а, – умоляю я. – Всего на один вечерочек!

Позже Лиля куда охотнее станет соглашаться на мои просьбы, но в тот день мне приходится постараться, чтобы заставить ее нацепить черные ушки, хвостик и ошейник с колокольчиком.

– Только на один вечер, – повторяет Лиля. – И никаких фото!

– А у нас есть фотоаппарат?

– Нет, но у соседей до сих пор где-то хранятся мои фотографии в той уродской шляпе...

Лиля права: мне до одури хочется предать хронике ее сегодняшний образ. И я полдня провожу за раскопками наших вещей, пытаясь найти среди них хоть какую-то «мыльницу». А нахожу ту самую старую шляпу. Откуда она вообще когда-то у нас появилась?

– Хорошая шляпа. Ты в ней тогда на всамделишную ведьму была похожа.

– Ты начиталась сказок Роулинг, – смеется Лиля. – Откуда тебе знать, как выглядят всамделишные ведьмы?

– Ну... Ниоткуда, я просто верю, что они есть и что выглядят вот так. Мне хочется верить, что сверхъестественное бродит где-то поблизости, неуловимое, ускользающее от человеческих глаз... Потому что мир не может быть настолько прост и полностью доступен разуму человека.

– М-м-м... – лишь протягивает Лиля и больше ничего не добавляет.

Сейчас я понимаю: Лиля весь день вела себя не то, чтобы обычно. Настроение ее портилось, чем ближе к горизонту становилось солнце, но я особо не придавала этому значения, да и Лиля отмахивалась, мол, съела что-то не то, вот и лицо серое, пройдет. Но в итоге она сопровождает меня до двери всякий раз, когда к нам звонят ребята: я отлипаю от телека, по которому весь день крутят хэллоуинское кино и выпуски «Симпсонов», беру пакет с конфетами, и мы отправляемся встречать гостей.

– Сладости или кошелек!

– Дурак, ты неправильно говоришь!

Сопровождаемые бабушкой близняшки Костя и Рома с порога начинают ругаться. Людмила Ивановна лишь скромно улыбается, не понимая, является это частью сценария или нет; на ребятах – забавные костюмы сумоистов, наверное, если дойдет до драки, то это можно считать спланированным представлением. Но все-таки я останавливаю ребят и прошу не ссориться.

– У вас потрясающие костюмы!

Конфеты горстями отправляются мальчикам в мешочки.

– Мой костюм круче! – выкрикивает один из них.

– Нет, мой! – вторит другой.

– Они одинаковые, – вздыхает Лиля, и ей тут же прилетает за нелестный комментарий.

– А ты еще кто? – Ребята внимательно оглядывают редеющие ушки. – Кошка плешивая?

– Да, – подыгрывает Лиля и вдруг меняется в лице, принимает игривое выражение и становится в готовую совершить нападение позу. – Я – кошка, которая лакомится маленькими детьми! И единственный способ от меня откупиться – накормить конфетами! А ну отдавайте!

Дети с писком бросаются на утеки по лестнице, а Лиля несется следом.

По возвращении она вновь становится задумчивой и молчаливой; изо рта торчит палочка от «Чупа-чупса».

– Лиля, что-то случилось?

Она пожимает плечами, глядя в окно.

– Время сегодня... как-то быстро идет.

И я делаю вывод о том, что на самом деле ей нравится развлекаться, и она грустит, что все проходит так стремительно.

– Не переживай! Веселье в самом разгаре!

Это правда: к нам заглядывает еще куча детей, и всех их я угощаю конфетами. Лиля строго наблюдает за происходящим, одним взглядом приводя ребятишек в оцепенение. Но те все равно танцуют, отгадывают мои загадки и выполняют нелепые задания за сладкую награду.

В тот вечер Лиля впервые слышит от меня о том, что я хочу когда-нибудь иметь детей. Она смотрит на меня долго, печально и молча переводит взгляд назад, на страницы книги.

А потом я понимаю, что конфеты закончились.

– Одиннадцать вечера, Майя. Зачем тебе сладости на ночь глядя?

Оглядываясь назад, я понимаю, что Лиля была не слишком настойчива. А я – чересчур глупа, чтобы не ответить:

– Вдруг кто-нибудь еще придет? Будет некрасиво...

– А ты кого-то ждешь?

– Нет...

Я накидываю поверх платья пальто. Лиля без особого энтузиазма, механически, погруженная в собственные мысли, продолжает меня отговаривать, а сама повязывает шарф мне на шею.

– Ты же веришь в сверхъестественное. Не боишься злых духов? В такую-то ночь.

– Злых духов не бывает, – улыбаюсь я, поправляя волосы. – В них я как раз не верю. Только в добрых. Так что уверена: их не существует.

Лиля крепко и очень долго меня обнимает. Просит быть осторожной и опасаться не освещенных фонарями мест. Но не предлагает меня сопроводить, хотя в дальнейшем такие предложения поступают от нее регулярно.

На улице темно и спокойно. Колкий прохладный воздух касается моего лица, вызывая улыбку. После целого дня, проведенного в четырех стенах, приятно оказаться на свежем воздухе. Светит луна. Неподалеку слышны голоса. Я сокращаю путь до ближайшего круглосуточного магазина по едва освещенным дворикам.

Может, интуиция и впрямь существует. И несчастья действительно случаются после того, как почувствуешь что-то неладное. Но для меня это не так. Ужасные вещи происходят внезапно, без предупреждения, когда ты совсем этого не ждешь.

Я помню, как лампочка над моей головой с выстрелом погасла, как загорелись в темноте вишневые глаза, как в несколько секунд они пересекли пространство и опрокинули меня на землю раньше, чем я успела закричать.

Той ночью мне пришлось поверить в существование злых духов. Один из них не оставил мне выбора.

Я лежала на земле, содрогаясь от холода и боли, обратив мокрое от слез лицо к небу, не в силах сопротивляться. Предательница луна – круглая и мертвенно бледная – душила меня своим светом, чтобы я не издала ни звука.

Он часто дышал. От него приятно пахло – у меня на теле остался аромат. Мои волосы спутались, платье порвалось и испачкалось. Лежа на земле, я отчаянно жалела свой наряд и винила во всем себя: следовало прислушаться к Лиле.

Она нашла меня быстро. Может, даже слишком быстро. Лицо ее выглядело настолько несчастным, что это не она меня, а я ее спросила первой:

– Лиля, что произошло?

– Ничего страшного... Не двигайся, Майя, сейчас я тебя подниму.

И как только она меня коснулась, я наконец поняла.

– Лилечка, а разве так бывает? Разве такое может быть?

Осознание возникло слишком резко – вместе с болью внизу живота и привкусом тошноты во рту. И я тотчас разрыдалась у Лили в руках.

Будучи медсестрой, психологом и другом в одном лице, она залатала мою душевную рану такими искусными словами, будто готовила эту речь не один день. Будто была рождена, чтобы найти меня в том темном переулке, поднять на руки, унести домой и всю ночь не давать уснуть, сжимая в объятиях мое тело и читая надо мной свою молитву. Я почти не улавливала смысла ее слов, охваченная переживаниями, рвущимися из меня в форме исторических воплей. Но было в них что-то магическое...

– Лиля – добрая колдунья.

– Добрая? – усмехается сигаретный огонек. – Ты поверила в зло, но так и не научилась его различать.

– У Лили глаза другого цвета.

– Они у нее спрятаны за стеклами.

Он молчит, ему больше нечего сказать. Постепенно огонек становится все меньше, пока не меркнет окончательно, и я просыпаюсь.

Сон всплывет в моей памяти через год или два. Когда будет поздно разбираться в символах и устанавливать причинно-следственные связи.

А на утро вместо воспоминаний у меня остается лишь ощущение-послевкусие. Неприятное, как от проглоченной всухую таблетки. Но оно быстро исчезает – едва мой взгляд касается лица Лили, прикорнувшей у моих ног. Солнце за окном второпях поднимается из-за горизонта, знаменуя начало нового дня, и попутно будит Лилю.

– Доброе утро, – улыбаюсь я ей.

Она удивленно хлопает ресницами.

Очки ютятся в складках одеяла.

Ее глаза по-прежнему цвета крепко заваренного чая с оранжевыми крапинками, переливающимися в свете солнца.