Сказка восьмая. О тайнах, раскрывать которые не время

– Значит, никаких ассоциаций? Серьезно? Ты так думаешь?

Полина выглядывает из-за монитора и загадочно улыбается. Возможно, ее улыбка во многом связана с похмельем, но все-таки я понимаю: мне она не сулит ничего хорошего. Длинные яркие ноготки напряженно стучат по столу.

– Дай-как подумать... – Она наигранно потирает пальцами подбородок. – Чарли Кокс, например?

– Кто это? – спрашиваю, не подумав, и тут же жалею об этом.

– Мы ведь смотрели «Звездную пыль», забыла? Кстати, «Чарли и шоколадную фабрику» мы тоже смотрели, неужели у тебя не возникло как минимум этой ассоциации?

В этот раз я не допускаю ошибку – молчу. Но Полину уже не остановить.

– Это все ладно, но, Май, Чарли Чаплин? Чарли, мать его, Чаплин! Самая значимая фигура кинематографа! Он ж самый известный Чарли за всю историю человечества!

Полина упускает одну деталь: все ее примеры связаны с кино, и, хотя я тоже им увлечена, но во мне нет ни толики фанатизма, присущего моей подруге.

Продолжая опасаться за свою жизнь, я все-таки признаюсь:

– Я не знаю, кто такой... Чаплин...

Несколько долгих и по-настоящему мучительных мгновений мы просто смотрим друг на друга. Я почти готова броситься на утеки, ощущая, как накаляется воздух между нами.

– Прости, – наконец проговариваю, чтобы сыскать у Полины помилования.

Она лишь вздыхает и, поднося к губам бутылку с минеральной водой, съезжает вниз по стулу на пару сантиметров. За последний час, что мы провели в учительской (а сегодня у нас совпадает одна «форточка»), благодаря своим сантиметровым рывкам в направлении пола она почти приняла лежачее положение. И вот уже из-под ее стола целиком торчат худенькие ножки в красивых лаковых туфельках. Между прочим, шикарное зрелище. Выглядит Полина спортивной, подтянутой, а мне вот приходится скрываться за складками длинной юбки и туфли носить воспрещено. Я уже готовлюсь озвучить комплимент в адрес Полины, чтобы пойти на мировую, да и тему сменить, но после нескольких щелчков мышки она произносит со скучающим, ничего не предвещающим видом:

– М-м-м-м, Чарли Чоп-офф, как интересно. Американский серий убийца, который убивал мальчиков-афроамериканцев в Манхеттене.

– Полина, – еле слышно прошу я.

– Знаешь, за что он получил свое прозвище? За то, что отрезал мальчикам их половой...

– Полина!

Я в ужасе зажимаю ладонями уши, зажмуриваю глаза. Через звуковую изоляцию слышу, как смеется Полина.

– Да ладно тебе, Майка. Я же просто так. Теперь до конца пары не будешь меня слушать?

Я медленно отрываю пальцы от ушей, настороженно поглядывая в ее сторону (может последовать еще одна выходка). Полине известно, какая я пугливая, и моя восприимчивость нередко становится поводом для ее шуток. Но сейчас она наконец принимает серьезный вид (относительно серьезный, конечно).

– Чарли – отличное имя, – звучит ее согласие. – То есть... Идеальных же имен все равно не бывает. Взять хотя бы мое...

– А что с ним?

Полина смеется. Взгляд ее становится рассеянным, будто все внимание переключается на собственные переживания.

– Вот именно, ничего такого, обыкновенное девичье имя. А знаешь, как меня дразнили в школе? Поляна! Да-да! Обидно было, между прочим. Даже когда в одиннадцатом классе мы готовились к выпускному, все ребята единолично решили: «за "поляну" должна отвечать Полина»! У меня же мама в столовой работала, а сама я еще и полненькая была, так что у всех автоматически ассоциировалась с едой. И вот я выросла, похорошела, работаю не в столовой, и мне так хотелось однажды заявиться на вечер встречи выпускников, показаться, какой я стала! Но так и не пошла...

– Почему?

– Пф! – Ее лицо вновь приобретает привычный вид. – Сдались мне эти кретины! Ты сама-то была хоть на одном вечере встречи? Раз уж меня за имя дразнили, то тебя и подавно. Ты еще мягкая такая, беззащитная, где тебе за себя постоя...

Фраза обрывается на полуслове. Полина вдруг подтягивает ноги, выпрямляется на стуле и смотрит куда-то мимо меня, украдкой поправляя юбку. Я прослеживаю ее взгляд и оборачиваюсь – в дверях замер Леша.

– Здравствуйте, Майя Львовна.

В руках у него – огромная стопка тетрадей, но, подобно сериальному вампиру, он не решается войти.

– Здравствуй, Леша. Проходи.

Я улыбаюсь и подзываю его рукой, только тогда он подходит к моему столу.

– А где «Здравствуйте, Полина Сергеевна»? – язвит моя подруга, прячась за монитором в обнимку с минералкой.

– Здрасьте, – бросает парень, и я невольно смеюсь над выражением его лица.

– Если мы с тобой, Иванов, и закорешились в день рождения Майи Львовны, то это не значит, что тебе дозволено вести себя фамильярно.

Ее голос звучит строго, но все равно недостаточно серьезно, так что Леша попросту игнорирует ее слова и отпускает комплимент в мой адрес:

– Вы сегодня прекрасно выглядите.

Я смущаюсь, а Полина опять встревает:

– Как и всегда. Или хочешь сказать, вчера Мая Львовна выглядела плохо?

– Нет, Майя Львовна каждый день сохраняет цветущий вид, и это достойно регулярного восхищения.

Леша мастерски отражает Полинину атаку, что приводит меня в легкий трепет. Он покорно сгружает конспекты мне на стол и перебрасывается со мной парой слов по учебе, намекая на конец перепалки с Полиной, однако та не сдается.

– Восхищение, Иванов, это хорошо. Да только его источник должен, как бы так сказать, соответствовать объекту своей любви, стремиться к ее уровню. Вот смотри, другие кавалеры носят Майе Львовне цветы охапками, а ты – конспекты.

– Ну, что ты говоришь такое, Полина! Какие кавалеры?

Я краснею и с ужасом смотрю на подругу, но та уже смеется.

– Могла бы и подыграть!

По какой-то причине мне становится безумно неловко перед Лешей; не в силах поднять к нему глаза, я продолжаю с укором смотреть на Полину. Он мнется на месте, силится что-то сказать, но решается только в дверях, почти спрятавшись за дверью.

– Я немного слышал, о чем вы говорили. Так вот, с древнегреческого «Майя» переводится как «матушка». А вообще, в греческой мифологии Майей звали богиню плодородия, одну из дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны.

И вот тогда у меня перехватывает дыхание, а сердце начинает биться так громко, что, кажется, посторонний может его услышать, не прикладывая ухо к моей груди. И я вся пылаю, глядя на застывшего в дверном проеме Лешу, серьезного, ставшего внезапно таким взрослым.

Пройдет не один месяц – и однажды, вспоминая, в какой момент я окончательно влюбилась в этого мальчишку, мне на ум придет именно это событие.

– Вот ведь зубрилка, – смеется Полина, и ее слова возвращают меня к жизни, помогая сделать глубокий вдох и отвести взгляд от парня. – Покрасовался да утер носы старым глупым преподшам, так?

Леша теряется от такого грубого замечания и почти сразу исчезает за дверью.

Полина утверждает, что он в меня влюблен, и не упускает шанса подтрунить надо мной:

– Вы же оба – такие дети! Ну, прямо созданы друг для друга!

Ее это забавляет. А я не знаю, как себя оправдать. Фразы «Ты неправа, между нами ничего нет и не может быть» было бы вполне достаточно. Потому что это и есть правда. Сама мысль о каких-то интимных отношениях с Лешей кажется мне... невероятной! Безумной! Но я все равно молчу, пока мое воображение пытается убедить меня в обратном, рисуя фантастические картины.

Они не покидают мою голову и после, когда, с известным упорством дождавшись окончания рабочего дня, Леша провожает меня до автобусной остановки. И я впервые чувствую себя рядом с ним настолько неловко.

Вечером, после долгого жаркого дня, с неба начинает накрапывать дождь. В солнечных лучах красиво переливаются дождевые капли, а мне то и дело хочется вытянуть руку из-под зонта, чтобы распробовать жидкие сверкающие кристаллики наощупь. Лиля наверняка запретила бы мне мочить руки, а Леша делает это вместе со мной.

Мы идем под его зонтом, мой остался дома.

– Как вы познакомились?

– М?

– Как вы познакомились с Лилей?

Вопрос кажется таким неожиданным, но я быстро определяюсь с ответом:

– Все произошло очень просто и совершенно случайно. Я только что окончила университет и сразу же устроилась на работу. После нескольких лет в общежитии мне понадобилось съемное жилье, и я нашла в газете Лилино объявление.

– Хм, и правда, случайно, – задумчиво протягивает Леша. – Лиля не похожа на человека, который добровольно станет делить с кем-то жилплощадь.

– А ты знаешь, как выглядят такие люди? – усмехаюсь я.

На самом деле, мне так сильно хочется, чтобы Леша и Лиля подружились. Ну хоть немножечко! И я спешно прибавляю:

– Ты несправедлив к ней. Она ведь хорошая. Честно-честно! И она меня любит. Больше, чем кто-либо на свете.

– Это она вам так говорит?

Мы ныряем под арку автобусной остановки. Леша складывает зонт, и расстояние между нами увеличивается.

– По-моему, она просто хочет убедить вас в этом.

Мои брови недовольно ползут к переносице. Кажется, Леша впервые заставляет меня хмуриться. Но эта деталь поддается моему осмыслению несколько позже. А пока что я качаю головой, убежденная в ложности его обвинений.

– Лиля пришла мне на помощь, когда другие отвернулись. Все. Даже родители. Я сама от себя отвернулась в тот момент и... А где... А где был ты? Тебя же не было рядом! Ты... Послушай...

Я отвожу взгляд и выпускаю из легких воздух, частично избавляясь от сковавшего тело напряжения. Слова так и просятся наружу, но говорить прямо все равно не выходит. Страшно.

– Ты многого обо мне не знаешь. – Руки подрагивают, сложенные на животе. – И ты даже не спрашиваешь. Может быть, так правильно. Может быть, ты боишься показаться бестактным...

Я чувствую, как горячий комок подступает к горлу, как рвется из меня чередой ненужных откровений. Голос наполняется слезами.

– Но неужели тебе ни капельки не интересно? Например, откуда этот ребенок...

Я почти готова признаться. Но Лешина ладонь накрывает мои пальцы, и я поднимаю к нему мокрые глаза. К моему удивлению, он остается спокоен – я вижу это по его лицу, чувствую кожей рук. И его спокойствие чудесным образом передается мне.

– Не нужно говорить, – убеждает он.

Расстояние между нами резко сокращается, как если бы мы снова были под одним зонтом.

– Когда-нибудь вы мне расскажете. Но не все происходит так быстро, верно? А пока что я вам верю. Ну-у... – Он пожимает плечами. – Верю, что Лиля не такой уж плохой человек.

И снова добродушно улыбается. А после заботливо, со всей ответственностью садит меня в автобус.

На протяжении всего пути до дома я не могу избавиться от того чувства восторга, внутреннего фейерверка, что испытала, пока воздух между нами сжимался, когда мы тянулись друг к другу.

Транспорт останавливается, чтобы выпустить меня на конечной, и над моей головой нависает другой зонт. Он встречает меня у самой двери, как только та раскрывается. Я даже дергаюсь от внезапности, с которой в моей жизни вновь появляется Лиля и исчезают мысли о Леше. Она смотрит виновато, подхватывает под руку и тотчас начинает оправдываться:

– Майюша, прости! Прости, позволила тебе уйти без зонта!

На самом деле, я еще никогда не видела Лилю настолько виноватой. Она до того обеспокоена, что не замечает: у меня сухая одежда, и волосы совсем не намокли.

Я растерянно улыбаюсь и отвечаю:

– Ничего страшного. Ты же не могла знать, что будет дождь.

А самой становится не по себе оттого, что приходится утаивать от Лили правду – ту ее часть, что связана с Лешей. Почему я не желаю ею делиться, мне пока неизвестно.

– Я... могла прочитать прогноз погоды... Или поехать за тобой в колледж...

Она слишком много волнуется. И всегда обо мне.

Остаток дня Лиля так и мучается оттого, что не смогла вовремя вручить мне зонт. Я – оттого, что позволила себе находиться под одним зонтом с Лешей.