БОНУС. Вырванные крылья

В волшебном цирке даже манеж казался наделённым магией. По вечерам в рассыпанных на тёмном куполе звёздах оно точно светилось, мерцало, подмигивало детям и наблюдательным взрослым. Но стоило представлению закончиться, последнему гостю уйти, а звукам ярмарки стихнуть, как всё набирало обороты. Джисон, первый раз увидев это, потерял дар речи и не мог сдвинуться с места где-то с полчаса. Представьте, как медленно теряются очертания складок и швов, как синева материи густеет, а звезды-пайетки отдаляются и становятся брызгами света на настоящем небе. Что-то отдалённое похожее на магический потолок в «Гарри Поттере», только реальный — протяни руку и коснёшься неба. Ночь была холодной и тягучей на ощупь, утро — влажным и слегка шершавым, день — почти обжигающим и скользким, а вечер — теплым и мягким как любимый плед. Его удавалось поймать крайне редко, но от того каждый раз Джисон только сильнее радовался такой возможности.

Ему настолько нравилось наблюдать за этим, что однажды он упросил Джемина переночевать на арене. Фокусник идею поддержал с хитрым блеском в глазах и шуточками о том, что более романтичного свидания у них никогда не будет. Джисон смущался как будто впервые, но даже не вздумал отрицать, что это могло бы быть свиданием. Могло бы, потому что заметив, как парочка таскает на арену покрывала и подушки, Донхёк не смог остаться в стороне. Сокрушался только, что столь замечательная идея не пришла в его голову. Вместе с ним пришлось придти Марку, который не сильно сопротивлялся, на деле. Джено задумка тоже показалась стоящей, а заодно с ним, само собой, был и Ренджун (ворчащий о том, что ему не хочется спать не на любимой мягкой кровати, но Ли с готовностью пообещал заменить её). Даже Ченле, тихий и едва незаметный в обычное время, присоединился к общей ночевке под почти открытым небом. Джисон плавился в ощущение кружащего вокруг них волшебства и тепла, которое парни щедро дарили друг другу. И это пьянило не меньше вина, так что младший даже не возражал объятиям Джемина и невесомым поцелуям в висок или макушку.

Но магия совершенно не распространялась на пространство под сидениями. Там хватало пыли и паутины, иногда попадался мусор вроде упаковок от еды или старых поломанных игрушек. Создавалось впечатление, что это место никогда не было знакомо с понятием «уборка». После того, как пройдёшься там (вернее проползёшь, потому что в полный рост можно было встать лишь у самого края) одежда была заляпана грязью и мелкими щепками от бруса.

У Джисона чесался нос и хотелось чихнуть, но он стоически терпел, стараясь даже дышать тише. Потому что если Ренджун, расхаживающий по арене, видневшейся в щелку между сидениями, услышит что-то и, не дай боги, обнаружит непрошеного гостя, оторвёт Паку всё, до чего дотянется. А дотянется он, несмотря на разницу в росте, до всего. Хуан был не против, чтобы на него смотрели во время представления, но на репетиции запрещалось даже краешком глаза взглянуть. А посмотреть было на что.

Ещё в детстве Джисону казалось, что акробат не использует ленты чтобы выделывать трюки под самым куполом, а сам летает. Что легкий атлас — не более чем украшение, ширма скрывающая настоящую магию. Став частью трупы он смог в этом убедиться, когда вернулся за забытым альбомом в одну из ночей (уже почти утро, на самом деле). Ренджун в легкой белой рубашке и черных джинсах парил на фоне розовеющего утреннего неба. На закрытых веках лучи невидимого солнца, в волосах сверкают тускнеющие звезды, а руки задевают облака. Пак запомнил всё в деталях и потом нарисовал, стараясь не упустить ни единой детали. А потом ему в голову пришла мысль тихо пробраться в манеж и понаблюдать, чтобы увидеть ещё что-нибудь красивое.

Ренджун всегда был молчалив, обычно использовал музыку в наушниках, а не колонки, как остальные. Его лицо в такие моменты было непривычно задумчивым, точно он где-то в другом месте, с другими людьми и за другими делами. Когда он легко отрывался от земли, зависая где-то между ареной и куполом, Джисон мог заметить едва уловимую улыбку блаженства. Акробат танцевал в воздухе, делал изящные па, какие не снились некоторым балеринам, а иногда просто зависал и отдыхал, видимо думая о чем-то. Пак иногда забывал делать зарисовки, просто с открытым ртом разглядывая всё.

Вспоминалась надпись на одной из волшебных карт. Ренджун вовсе не казался сломанной куклой, марионеткой движущейся рвано и резко по чужой указке. В минуты одиночества, не ограниченный программой представления и необходимостью создавать видимость отсутствия волшебства, Хуан был цельным.

— А чем это мы тут занимаемся?

Тихий вкрадчивый шёпот опаляет ухо горячим дыханием, а чья-то ладонь резко закрывает рот, заглушая тихий испуганный писк. Джисон дергается, на автомате стараясь вырваться, но вторая рука незнакомца перехватывает его за талию и крепко прижимает к чужой груди. У Пака сердце колотиться с невероятной скоростью, а потом и вовсе чуть не выпрыгивает из груди, когда по тихому смешку становится понятно кто его «поймал».

— Джемин-хён, у меня чуть сердце от страха не остановилось, ты что творишь?

Джисон шепчет едва слышно, потому что привлекать внимание Ренджуна всё ещё нельзя. Он бы и рад повернуться к На лицом, чтобы было удобнее, но тот крепко обнимает, и трётся щекой о плечо, как иногда делают тигры Марка. Того глядишь сейчас заурчит. Джисону это (не)нравится. Джемин слишком прилипчивый, тактильный и иногда точно специально делает всё, чтобы смутить младшего. Как с таким можно жить?

— Это не из-за меня, а потому что ты подглядываешь за букой Ренджуни, который, если узнает, оторвёт тебе голову, — всё также на ушко шепчет старший, заставляя мурашки бегать по коже почти постоянно.

— Я просто... — Джисон чувствует как щёки сильнее заливаются румянцем. Он прекрасно понимал, что поступает неправильно и нечестно, но просто не мог удержаться. — Это очень красиво.

Собственные слова кажутся детскими, наивными и блеклыми. В них не отражалось и десятой доли того, что крутилось в голове. Потому что описать словами те чувства и эмоции, которые вызывал Ренджун было почти невозможно. Это был щемящий восторг, замирающий где-то в области сердца и не позволяющий отвезти взгляд. Это не было тем же самым, что наблюдать за полётом пусть даже самых красивых и изящных птиц. Нет, это было чем-то, сравнимым с полетом ангела, самого искусства. Изящество, легкость, нежность и вместе с тем страсть, чувственность. Не просто красиво или прекрасно. Это было за гранью. Джисон не мог высказать этого вслух, но был уверен, что Джемин поймёт. Он всё всегда понимал без лишних слов.

— Да, красиво, — согласился фокусник. По голосу была слышна улыбка. — Ренджун всегда так сдержан и спокоен, что редко удаётся увидеть его таким... Только в одиночестве по вечерам он позволяет себе отпустить все рамки и наслаждаться собственным талантом. Это настоящее волшебство Цирка: однажды вырванные крылья отрасли вновь, чтобы стать ещё прекраснее.

Джисон чувствовал себя змеёй, которую умелый факир заставил замереть. Впереди всё ещё был Ренджун, который выделывал в воздухе незатейливые движения, на пробу, чтобы потом иметь возможность включить их в программу выступления. А здесь, в полумраке и грязи, Джисон погружался глубже в далекие времена ведомый тихим вкрадчивым шепотом Джемина. Перед ним приподнимался занавес, за которым было ещё невероятное количество тайн, хранимых Цирком и его обитателями.

...Хуан Ренджун никогда не был милашкой и душкой. Аккуратный и утонченный внешне, внутренне он напоминал клокочущий вулкан чувств и эмоций. Могло хватить неосторожного слова, взгляда или даже молчаливого присутствия, чтобы всё это высвободилось наружу. Он родился в те времена, кода в обществе всё было строго регламентировано: когда вздохнуть, когда улыбнуться, а где промолчать. Конечно, будучи танцором в Королевском Театре Людовика XIV парень четко всё это знал и следовал нормам этикета. Но даже безукоризненная вежливость давала простор для изящных издевательств. Натуру не спрячешь, так что Ренджун мог похвастаться не одним десятком недоброжелателей в восемнадцать лет. Его это лишь забавляло.

За глаза парня называли Ледяной Королевой. Для Хуана это было комплиментом. Не многие удостаивались титула королевы или короля, пусть даже и в качестве клички. Люди считали его бессердечным, но заблуждались. Да, Ренджун не любил своих коллег из театра, аристократов, задаривавших танцора дорогими подарками, любовников и любовниц. Единственное что заставляло его улыбаться, что вызывало трепет в груди и пресловутые бабочки в животе — танцы. Многие говорили, что у него к ним талант. Хуан считал, что это так только в том случае, если за талант можно считать долгие часы утомительных тренировок, стертые в кровь ноги, переутомление и вечные диеты. Но он отдавался этому со всей душой и потому вызывал всеобщее восхищение. И зависть, куда же без неё.

После Ренджун много думал о том, что будь он мягче, терпимее и добрее, возможно, всего того кошмара бы не случилось. Если бы его любили, а не ненавидели! Тогда всё могло сложиться по другому. Тогда, возможно, одиноким вечером его бы не подстерегали в какой-то подворотне.

Стояла ранняя осень, дождь шёл часто, но воздух всё ещё хранил в себе теплоту лета. Молодой танцор поэтому предпочёл прогуляться от Королевского Театра до своей квартиры в старинном доме с видом на Лувр пешком. Париж освещали редкие тусклые фонари, прохожих вокруг почти не было, звук шагов звонким цокотом пролетал по мостовой и терялся в углах домов. Глубоко вдыхая ночной воздух Ренджун думал о том, как завтра позволит себе поваляться в кровати чуть подольше в честь грандиозной премьеры нового балета — очередная вариация истории про Аида и прекрасную Персефону. Правда, по столице уже бежали шепотки, что царь подземного царства вышел слишком уж красивым в исполнении Хуана, от чего его партнерша блекла и терялась. Но это уже не его заботы, верно?

Грубые сильные руки появились из темноты проулка между домами точно из пресловутого Аида. Ренджун даже понять не успел, что происходит, как на него обрушилась волна боли от жестоких ударов, сыпавшихся со всех сторон и не щадивших ничего. В ушах стоял громоподобный смех напавших мужчин и собственные болезненные вскрики. И хруст ломаемые костей. Его танцор запомнил особенно отчетливо.

Следующее, что он помнит — слова врача, что, хотя травмы со временем затянутся и переломы срастутся, танцевать он уже не сможет никогда. Не так как раньше.

У Ренджуна из зависти и алчности забрали то единственное, что он по-настоящему любил...

— Вы что здесь забыли?

У Ренджуна голос безэмоциональный и колючий, как льдинки среди снежинок, бьющие в щеки и глаза. Джисон испуганно замер, съёживаясь под тяжелым взглядом, который по ощущениям был способен прожечь всего тебя насквозь. Ему казалось, что даже сидения, разделяющие их с акробатом не остановят чужое желание прибить непрошеных гостей. Джемин за спиной тихо хихикал, явно наслаждаясь развернувшейся сценой. Совсем бесстрашный и бесшабашный, даром что фокусник, а не мотоциклист или акробат.

— А я вот как раз рассказывал нашему ребёнку разные сказки, — На совершенно спокоен, даже тыкает указательным пальцем в щёку Джисона, давая понять о каком ребенке речь.

Будь ситуация чуть менее тревожной, Пак бы обязательно объяснил, что он совсем не ребенок.

— Правда? — Ренджун прищурился, наклоняясь ближе. У Пака волосы на затылке зашевелились от страха, потому что у него вдруг появилось острое ощущение, что сейчас тонкая изящная ладонь протянется через сиденья и сожмет его шею, перекрывая доступ воздуха. — Интересно, а почему вы не могли заняться этим в каком-нибудь другом месте?

— Ну, есть что-то атмосферное во всей этой пыли, грязи, мусоре. Ро-ман-ти-ка, — Джемин протянул последнее слово по слогам и незаметно потянул Джисона чуть назад, как бы намекая, что пришла пора сматываться. Младший готов на всё, потому что от тяжелого взгляда Ренджуна не просто страшно, а по настоящему жутко. — Но в чем-то ты прав, нам уже явно пора!

Джисон едва не ударяется головой о сиденья над ними, когда следом за фокусником быстро выбирался из ненадежного убежища. Только чудом удалось избежать столкновения, а при поспешном побеге ещё и не забыть альбом с карандашом, где полным полно улик. Узнай Ренджун, что это не первый подобный проступок, Пак бы точно лишился парочки зубов в обмен на синяки и переломы.

— Стойте! — грозно рявкнул Хуан за спиной и, судя по топоту, пытается как можно быстрее обежать арену, чтобы перехватить их у выхода.

Но Джемин и Джисон оказались проворнее, первыми исчезая за тяжелой тканью, которой после окончания представления закрывали вход. Мгновение и они исчезли в ночной тьме. Джемин тихо смеётся, хватая Джисона за руку и утягивая куда-то в сторону от вагончиков, куда скорее всего и побежит Ренджун. Вечер прохладный, у художника бегут мурашки, когда неприкрытой шеи касается ветер, забираясь за шиворот кофты и пробегая по спине. Но от ладоней Джемина исходит тепло и против воли хочется прижаться к крепкой спине, чтобы согреться. Щёки щиплет румянец смущения.

Джемин затаскивает его в укромный уголок неподалеку от клеток с тиграми. Вокруг тихо, животные давно отдыхают после представления, остальные ребята тоже разбрелись по своим вагончикам. Не слышно даже шелеста деревьев, которые окружили место их остановки. Всё вокруг замерло в ожидании чего-то.

— Это всё из-за тебя, — наконец выдыхает Джисон, тяжело падая на траву. Джинсы тут же холодит от росы, но это кажется сущей мелочью. — Если бы ты не пришёл, то он бы меня не заметил. Теперь Ренджуни-хён будет злиться, а это не к добру.

Младший так сокрушается по поводу грядущих неприятностей, что не замечает, как Джемин садится рядом, едва ощутимо скользя пальцами по его коленке и бедру.

— А по-моему, было весело. И разве ты не узнал кое-что новенькое и интересное? — фокусник укладывает голову на плечо Пака и улыбается. — И не переживай ты так из-за этого ворчуна. Побесится один вечер, а завтра уже снова будет угощать тебя круасанами. Ну или, если он все же будет дольше, чем сегодня дуться, то мы всегда можем купить ему что-нибудь вкусненькое, в качестве платы. Уверен, от такого он не устоит и простит тебе все грехи.

— Ты это говоришь просто чтобы меня успокоить или потому что у тебя было видение? — хмыкает Джисон, укладывая свою голову поверх головы старшего. Ночь была волшебной, так что казалось правильным немного отступить от привычных брыканий против прикосновений и прочего телесного контакта.

— Я ещё точно не решил, — мычит в ответ Джемин, руками вновь оплетая талию младшего и довольно выдыхая. Ему всегда было мало Джисона. Хотелось стать частью единого целого, срастись телом и душой, чтобы вместе и навсегда. Как в сказках, где «жили они долго и счастливо». — Знаю только, что ты очень хочешь узнать продолжение истории Ренджуна. Не так ли?

— Возможно. Как он оказался здесь? — художник старается не быть через-чур любопытным. Не нужно быть провидцем, чтобы понять как много у каждого из их компании тайн в прошлом. И Джисон все ещё не был уверен в том, что ему дозволено их узнать. Оставалось верить, что со временем занавес приоткроется достаточно, чтобы можно было рассмотреть все.

Джемин такими сомнениями не мучался. У него вообще был девиз по жизни: решился — делай. И раз он спросил про продолжение, значит точно собирался его рассказать, даже если бы Пак вдруг решил отказаться.

— Одним вечером он наткнулся на спешащего куда-то путника. Я бы сказал странника, но как-то Франция того времени не располагает. Так вот, они столкнулись в небольшой улочке, от чего у незнакомца посыпались из рук пакеты и коробки. Что-то, судя по звуку, даже разбилось. История, конечно, умалчивает, кто был виновником столкновения, но Ренджуна, которому совершенно нечего было делать тем вечером, заставили помочь донести все до цирка. Конечно, тот пытался сопротивляться, но у незнакомца были свои методы убеждения. Последний раз Хуана Ренджуна, легенду балета при дворе Людовика XIV, видели в компании полноватого конферансье из недавно приехавшего цирка, — Джемин закончил рассказ с улыбкой. — А через несколько месяцев в одном из городов, куда этот цирк отправился, на представление под куполом парил невероятный акробат.

— Значит, Донхёк привел его сюда, — улыбнулся Джисон. Несмотря на то, что он прекрасно знал, к чему в итоге должен был придти рассказ, его неимоверно порадовало, что случайная встреча принесла в Цирк Ренджуна.

— Формально да, но, я думаю, так или иначе он бы все равно пришел. Цирк любит потерянные светлые души, которым нужен новый дом и семья. Может он питается какой-нибудь особой энергией, излучаемой нами, черт его знает. В ответ он дарит каждому что-то ценное. Ренджуну он вернул возможность танцевать. Мы все за это благодарны, потому что, как ты и сказал, это красиво.

Джисон на долю секунды поймал мимолетный взгляд Джемина, которым тот смотрел в никуда. В это мгновение он почувствовал все те долгие десятилетия, которые разделяли их. Но они не легли непроходимой пропастью между ними, а лишь стали очередной ниточкой-связью.

— Мне кажется, Цирк просто заядлый коллекционер талантливых диковинок. Иногда мне снится, как кто-то незримый аккуратно и заботливо складывает мозаику из цветных звезд. С каждым новым кусочком рисунок меняется, но... От этого всегда так уютно, спокойно на душе. Правильно, что ли, — робко поделился Джисон, вспоминая уже подзабытое видение, пару раз посетившее его.

— Я бы скорее сравнил нас с головоломкой без решения, — рассмеялся Джемин, оставляя несколько невесомых поцелуев на щеках младшего, заставляя того смутиться.

А где-то неподалеку, Ренджун фырчал и жаловался на них Джено, который с улыбкой грел своего ангела в объятиях.

И все были счастливы по-своему.