БОНУС. Ветер в волосах

Если смотреть на лес сверху, то он напоминает зелёное море. Ветер пускает по нему волны, а если вслушаться можно различить шелест прибоя. Вернее листвы и скрип веток, но разве не похоже на то, как вода шуршит по песку или гальке? На взгляд Джисона лес гораздо лучше, чем любое море — пахнет древесиной, смолой и землёй, а не йодом со слишком резким ароматом, который потом ещё стоит несколько дней в носу. К тому же оказавшись «на дне» леса ты не умрёшь, а лишь увидишь удивительный мир лесной жизни: птиц, мелких зверушек и насекомых. Окунувшись в тень деревьев ты найдёшь там что-то с одной стороны привычное и знакомое (любой ребёнок в начальной школе наизусть знает кто живет в лесу), а с другой — никогда не виданное до этого. В этом была своя магия, не такая, конечно, которая теперь была частью жизни в Цирке.

Парень делает несколько наметок в скетчбуке, чтобы чуть позже довести их до идеала. Пока остальные будут давать представление времени у Пака будет навалом. Можно бы конечно и просто сделать фото на телефон (пока вокруг нет местных, ведь в шестнадцатом веке смартфонов ещё не придумали), но оно не передало бы всего того, что видел глаз и могла наметить рука. Учитель Джисона — старый спившийся художник, вынужденный из-за недостатка денег переехать в их захолустье — вовсе говорил, что фотография убивает душу пейзажа, а рисовать с бездушного — унизительно для настоящего художника. Пак не разделял этого взгляда, но привык обходиться без телефона, рассчитывая только на свою память.

Хотя от новых впечатлений уже пухла голова. Джисон всё ещё каждый раз удивлялся тому, как просыпаясь на утро оказывался в новом месте и времени. В гардеробе сами собой появлялись наряды соответствующие времени, а все особенности внешности скрывала магия. Она же позволяла понимать речь местных жителей и вкладывала в голову основные знания о том где и когда они оказались. Не привыкшему верить в магию ребёнку двадцать первого века это было не просто в новинку. Это переворачивало жизнь с ног на голову, а потом и вовсе переводило в другую плоскость.

У кого-то с более здоровой психикой подобное могло бы вызвать сумасшествие или, хотя бы, истерику. Или что происходит с людьми, если у них всё известное раньше не укладывается в новую картину мира? Джисон в любом случае не заметил в своем психическом состоянии никаких изменений. Ему было просто интересно, а каждое новое чудо воспринималось с детским восторгом. Если бы его попросили зарисовать все его чувства, то он бы просто взял все самые яркие краски и хаотично наляпал на холст.

И, конечно, голову кружило ощущение свободы. Иди куда хочешь, делай что хочешь, изучай мир и себя. Да, они не могли выбрать место назначения и все в какой-то мере зависели от Цирка. Но это совсем не то же постоянное душное ощущение, которое сопровождало Джисона последние несколько лет жизни в родном городе. В неизвестности того, куда их забросит завтра, тоже было что-то особенное, волшебное. Как если бы Рождество было каждый день, а значит и подарки под ёлкой. Парень наконец мог вдохнуть воздух полной грудью и позволить себе улыбнуться. Раньше для этого было не так много поводов, а теперь и без них уголки губ тянулись вверх.

— Не понимаю. Какие-то леса с кривыми деревьями и плешивой листвой ты рисуешь. В прочем, ты вообще все пейзажи рисуешь, даже если это огромная свалка в богом забытом городе на окраине Америки. Слонов, голубей, тигров, львов, песиков, Коко и мистера Паффи даже по нескольку раз накалякать успел. Ренджуна, Донхёка, Ченле, Марка и даже Джено — тоже. А меня нет, — дует губы Джемин, облокачиваясь на перила рядом. — Предатель.

В каждом месте у них всего день. В принципе, если встать пораньше и не слишком мешкать со сборами, то можно успеть обежать все интересные места и сделать туманные наброски, которые позже при желании легко станут полноценными рисунками. Но это Джисон — он пока не участвовал в самом шоу и мог шататься где угодно хоть до поздней ночи. Джемину же было нужно после обеда возвращаться в цирк, готовить реквизит и самого себя к новому шоу. И понимая это, Пак не просил его составлять компанию, даже наоборот настаивал оставить в покое и заниматься своими делами. Но фокусник упорно поднимался следом в восьмом часу утра и тащился хвостиком за новеньким. И уже не один раз получал по шее от Марка, потому что опаздывал и не успевал сделать всё, что должен. Чудак.

— Чего непонятного? Я рисую только красивое. Так с чего бы на моих рисунках появляться тебе? — с самым невинным выражением лица отзывается Джисон.

— Ауч, это было грубо, — Джемин не выглядит задетым за живое или обиженным. Наверняка знает, что на самом деле младший так не думает. И вообще сарказм — защитная реакция Джисона на окружающий мир.

На только не знает, что у Пака припрятан отдельный альбом, где портретов фокусника больше, чем всех остальных рисунков вместе взятых. Но Джисон их стесняется, а поэтому прячет там, где никто не найдёт. Ему кажется, что ни его навыков, ни возможностей красок и карандашей не хватит, чтобы сделать рисунок хотя бы на десятую часть таким красивым, каким был прототип.

Потому что Джемин не просто симпатичный. Даже слова красивый казалось недостаточным. Восхитительный? Прекрасный? Невероятный? Неземной? Волшебный? Джисон не знал какой эпитет подходил лучше, но именно такие приходили в голову, когда он наблюдал за старшим. Если подумать, у всех людей бывают неудачные ракурсы и моменты. Но не у На. Он был всегда неотразим: во время шоу в свете софитов, утром после долгого сна с взъерошенными волосами, когда ругался с Джено из-за какого-нибудь пустяка, когда ворковал над мистером Паффи, вручая кролику морковку. Если на чистоту, Джисон считал, что если бы Джемин вздумал сходить в музей, то своим видом затмил бы все экспонаты, даже если бы это была Мона Лиза или самая искусная из статуй Микеланджело.

— Хорошо, но тогда почему ты не рисуешь сам себя? — меняет тему Джемин, подходя ещё ближе, хотя между ними и так всего метр. Теперь нет и десяти сантиметров.

От На пахнет клубничными леденцами (любимые сладости у него менялись каждый месяц) и какими-то пряностями. Джисон не знал их название и даже не уверен, что это была специя. Скорее всего так пахла его магия. Если она вообще имеет запах, в этом парень тоже не был уверен.

— В смысле? — хмурится Джисон, не понимая к чему клонит старший.

Он сейчас вообще ничего не понимает, потому что волей неволей вынужден смотреть в глаза парню. У них небольшая разница в росте, так что Паку даже не нужно сильно наклонять голову. Ченле как-то сказал, что со временем у них у всех радужки поменяли цвет, лишний раз показывая, что глаза — зеркало души. У Джемина они были почти чёрные с легким фиолетовым отливом и такой же полосой по краю. В этом было что-то темное и загадочное, не сложно было понять, что На не всегда был белым и пушистым. Но в тоже время эта же тьма окутывала точно одеяло, надежное и теплое, дарящее чувство безопасности. Джисон всегда ловил себя на том, что если смотреть в глаза старшему слишком долго, то можно провалиться в состояние транса без ощущения времени и пространства. Он в этом взгляде терялся и пропадал, а никто не бросал спасательный круг.

— Если ты рисуешь только красивое, то обязательно должен нарисовать самого себя. Потому что ты очень красивый, Джисони, — с широкой улыбкой сообщает На.

У младшего щёки тут же стремительно краснеют. Он всё ещё не привык, хотя Джемин буквально всегда такой. Он говорит что думает напрямую, не считая необходимым что-то завуалировать или переделать. А мыслей у него всегда много. Особенно про Джисона.

Иногда парень задумывался над тем, что нормально ли испытывать нечто подобное к другому парню. Наверное, не очень. И раньше вполне удавалось убедить самого себя, что к Джемину у Джисона не влюбленность. Ему вообще девчонки нравятся. Он ведь ухаживал за Мису в начальной школе, а в прошлом году даже переспал с Хвиин. К На у него точно совсем другое. Что-то чего стало так много, что уже не получается игнорировать. Джисон притворялся, что ему неприятны постоянные объятия, поцелуи в макушку или щёку, идиотское слащавое воркование и комплименты. На самом деле ему хотелось большего. Чего? Нет, об этом думать было страшно и смущающе.

— Бесишь, — смущенно бубнит Пак, пихая парня в плечо. Бесит, что не дает сердцу биться спокойно. И вообще действует как-то не так, как все. — Пошли обратно, уже давно пора готовиться к представлению. Марк-хён наверняка снова будет недоволен, что мы задержались. Зачем ты вообще со мной таскаешься, если от этого одни проблемы? Сидел бы вместе со всеми, а не шлялся где попало. Только мешаешься, от работы отвлекаешь. Слышал вообще, что творчество любит тишину?

Младший ещё много чего бурчит себе под нос, направляясь по дорожке склона вниз к долине. Его уши почти такие же красные, как и виднеющиеся издалека стены циркового шатра. И он уже не видит, как Джемин нежно улыбается, поднимая взгляд к небу. Волшебник и не знал раньше, что облака такие красивые. Это ему младший показал, когда они несколько дней назад валялись среди бескрайнего поля на лугах Франции.

Джисон удивительный. И дело совсем не в его внешности. Да, семилетка с пухлыми щеками, кукольным личиком и ссадинами на худых коленках вырос в красивого юношу, у которого всё те же губы барби, маленькое аккуратное лицо, но неожиданно резко очерченная линия челюсти, широкий разворот плеч и большие ладони с тонкими пальцами, часто перепачканными краской или простым карандашом. У Джисона на скулах и носу бледные веснушки, а ещё недавно карие глаза начинают под действием магии менять свой цвет. Джемин предчувствует (в конце концов это его дар), что через пару недель они окончательно станут небесно-голубыми. А рисунки, которые пока что просто слишком реалистичные, в один день оживут (фокусник хорошо видит, как младший перепугается и долгие часы просидит в объятиях На, пытаясь принять случившееся и признать, что в этом нет ничего страшного).

Но дело не только в этом. Пак удивительный и своим внутренним содержанием. В первую очередь им. Джисон был простым, открытым и умел поддержать в трудную минуту. Да, порой он прятался от смущения за стеной сарказма, но никогда всерьёз не пытался кого-то задеть. Он умел найти красоту в простых вещах, на которые никто бы и не посмотрел. Чего красивого в яблоках, раскатившихся по столу, когда Джено обернул миску с фруктами? Джемин не знал, но на быстром рисунке младшего выглядело потрясающе. А паутина на стене вагончика, в которой запутались капли мелкого дождя? Иногда начинало казаться, что на рисунках младшего любая вещь становиться краше в сотню раз. Но при этом Джисон не желал замечать, как фокусник запутался в нём подобно ветру в волосах и ветвях деревьев. Вроде свободный лететь куда пожелает. А вроде и нет.

Вглядываясь в бескрайнюю голубизну неба, Джемин подумал о том, что когда-то не мог и мечтать о чем-то таком. О доме, любимой работе, друзьях, которые стали ближе, чем семья. О потрясающем человеке с которым не страшно провести целую вечность. Кем он был раньше? Сыном простых корейских эмигрантов, перебравшихся в штаты в конце тридцатых двадцатого века. Джемин родился в первые годы войны, а его детство (осознанное и до сих пор памятное) пришлось на послевоенные годы, когда азиатам приходилось особенно нелегко. Косые взгляды полные ненависти до сих пор иногда точно жгли кожу, хотя то время давно прошло. Отец погиб сражаясь за не свою страну в качестве добровольца, мать получала гроши на швейной фабрике. Не удивительно, что озлобленный, голодный и несчастный Джемин однажды связался с криминалом. У него были, как говорили «ловкие пальцы» и сметливый ум, чтобы ловко вытаскивать кошельки или открывать замки, а ещё везение и умение «предчувствовать», когда нужно уйти, а за какую работу и вовсе не стоит браться. Когда На было семнадцать его мать умерла от туберкулеза, а банда таких же беспризорников стала единственной семьёй. Или её подобием. Тогда парень не замечал, что на деле никто никого не любит, а только использует и лицемерно заверяет в преданности до гроба. В глубине души он и сам был таким. Сейчас за всё что было не стыдно — если бы не воровство, то он бы умер от голода, если бы не банда, то сошёл с ума от тоски и одиночества. Но и гордиться было нечем. Поэтому он рад, что однажды чуть не подрался с каким-то слишком уж наглым парнем на ярмарке. А потом, когда они решили уладить все недопонимания за стаканчиком пива, сказал Джено «да» на предложение стать циркачом. Самое спонтанное решение в его жизни стало самым удачным.

Если бы не это, то он бы никогда не встретил Пак Джисона из далекого будущего, который со звездами в глазах бы слушал истории о неизведанных странах и городах. Который вырос, похорошел, но остался светлым ребёнком, который мило смущается чего-то что ещё и сам толком не осознаёт. И Джемин не стал бы абсолютно счастливым.

— И я тебя, хомячок. И я тебя.