Глава 4

Самолет приземлился с глухим ударом шасси, и Майк почувствовал, как что-то внутри него тоже сдвинулось с мертвой точки. Нью-Йорк встретил его неярким рассветом и густым воздухом, в котором висел запах выхлопов, кофе и далекого океана.

Хостел нашел в Бруклине, в районе, который не был ни гламурным, ни откровенно опасным, а просто безымянно-серым. Комната оказалась капсулой: узкая койка, крошечный стол, шкаф-пенал. Он разложил вещи — немного одежды, ноутбук, блокнот и ту самую газетную вырезку с рыцарем, заламинированную для сохранности. Висящая на гвоздике картина стала его компасом.

Затем он отправился искать информацию. Библиотека была старинной, с витражами и запахом старой бумаги, островком тишины в городском гуле. За компьютером он провел несколько часов, выписывая адреса галерей, названия выставок, даты вернисажей. Его блокнот быстро покрывался строчками: «Челси, «Галерея Уайт», групповая выставка «Новые Горизонты, 18:00». «Бруклин, лофт «Архипелаг», перформанс и инсталляции, весь день». «Нижний Ист-Сайд, «Студия 54Б», выставка молодых абстракционистов».

Выйдя на улицу под вечер, Майк почувствовал себя диссонирующей нотой в симфонии большого города. Все было громче, быстрее, резче, чем в Хоукинсе. Он пытался представить Уилла здесь — того самого застенчивого Уилла, который вздрагивал от громких звуков. Как он мог вписаться в этот калейдоскоп? Возможно, перестав быть тем Уиллом, которого знал Майк. Мысль была острой, как щепка под ногтем.

Чтобы заглушить ее, он зашел в кофейню, примыкавшую к книжному магазину. Запах свежемолотых зерен и старой бумаги был успокаивающим. Он взял черный кофе, привычно горький, и побрел между стеллажами. Рука сама потянулась к разделу «Искусство». Он взял первый попавшийся том — потрепанный, с золотым тиснением — и устроился за столиком в углу.

Книга говорила о технике старых мастеров, об игре света у Караваджо, о сюрреалистичных ландшафтах Дали. Но слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Каждый абзац, каждое упоминание о «личном почерке», о «скрытых символах» возвращало его к одному-единственному художнику. К тому, чьи символы он, возможно, был единственным, кто мог прочитать.

С отчаянием отложив книгу, он достал блокнот. Перечитал список. Десяток мест. Он взял ручку и начал расчерчивать карту-маршрут, рассчитывая время на метро и пешие переходы, словно планировал не культурный поход, а военную операцию. Завтра — Челси. Послезавтра — Бруклин. Затем — Нижний Ист-Сайд. Методично, системно. Как когда-то они обыскивали лес в поисках пропавшего Уилла.

Закончив, он поднял глаза и впервые действительно осмотрелся. На стенах кофейни висели картины — местных, видимо, художников. Яркие, геометричные абстракции, скучные пейзажи Централ-Парка, стилизованные портреты. Они были техничны, даже неплохи. Но в них не было того. Не было этой пронзительной, почти болезненной искренности, этого второго дна, этой тьмы и света, сплетенных в один клубок. Не было души. А в каждой линии, в каждом мазке Уилла — даже на той газетной репродукции — душа кричала.

Майк допил остывший кофе, и горечь разлилась не только по языку. Он осознал масштаб авантюры. Искать человека в этом муравейнике по едва уловимым признакам стиля... Это было все равно что искать одну конкретную каплю в океане.

Но затем он снова взглянул на свой блокнот, на четкий, решительный почерк, которым были выведены маршруты. Он не искал просто художника. Он искал ответ. На послание, которое Уилл отправил в мир. На книгу, которую написал он сам.

Он заплатил за кофе и вышел на улицу. Вечерний Нью-Йорк зажег неоновые огни, отблески которых дрожали в лужах. Город был огромным, безразличным и чужим.

Но где-то в его глубине, среди этих каменных каньонов, был Уилл. Возможно, в этот самый момент он смешивал краски на палитре или вглядывался в очередной холст. И, возможно, так же бессознательно, как Майк тянулся к книгам по искусству, Уилл ждал. Не зная, что ждать уже можно перестать.

Завтра поиски начинались. Майк свернул в сторону своего хостела, чувствуя не тревогу, а странную, сосредоточенную ясность. Он был здесь. И это был первый, самый трудный шаг. Остальное — дело техники, упрямства и той самой негасимой надежды, что зажглась в нем, когда он увидел на газетной странице знакомый герб на доспехах нарисованного рыцаря.