Глава 2

Нью-Йорк гудел за окном — бесконечный, безразличный гул. Уилл Байерс вытер кисть о тряпку, пахнущую скипидаром и одиночеством. Его маленькая квартира больше походила на мастерскую: пол застелен старыми газетами, на стеллажах вместо книг — тюбики краски, на стенах — десятки холстов. На одних — обычные заказные портреты и городские пейзажи, те, что приносили деньги. На других — нечто иное. Светящиеся трещины в небесах, тени с слишком многими конечностями, красные всполохи в зловещей мгле. Критики, если бы видели, назвали бы это сюрреализмом или мрачным символизмом. Уилл знал, что это — воспоминания. Остаточные образы. Иконы его детства, выплывающие из глубины подсознания, когда он уставал или расслаблял контроль.

Он научился их прятать. Подписывал работы инициалами или псевдонимами, редко соглашался на выставки, а если соглашался — отбирал самые «безопасные» полотна. Он не мог позволить, чтобы кто-то связал эти образы с ним, а через него — с теми событиями в Хоукинсе, которые должны были оставаться городскими легендами и детскими страшилками. Особенно он не мог позволить, чтобы это связали с ними. С партией.

Дождь застучал по стеклу, и Уилл решил сбежать от тишины своей мастерской. Он направился в круглосуточный книжный на углу — старое, уютное место с запахом кофе, бумаги и пыли. Он бродил между стеллажами, пальцы скользили по корешкам, не видя названий. Фэнтези-секция была его слабостью. Там всегда можно было найти эскапизм, мир, где магия была просто магией, а не признаком травмы и инаковости.

Его взгляд зацепился за тонкий корешок. Простой, темно-синий, с тиснеными серебром инициалами: «М.У.». Что-то дрогнуло внутри, едва уловимая вибрация, похожая на отголосок «радара». Он взял книгу, почти не глядя. «Хроники Забытой Башни». На обороте — стандартный аннотационный лепет о рыцаре, чародее и битве с Теневым Королем.

Дома, заварив чай, Уилл открыл книгу. И с первых же строк его мир сузился до страницы.

«Майлон впервые встретил Эллариона в лесу у заброшенной часовни. Чародей, мальчик не старше него, сидел на поваленном дереве и углем выводил на коре странные, мерцающие руны. "Ты видишь их тоже?" — спросил Элларион, не поднимая глаз. И Майлон, который всегда чувствовал в этом лесу неладное, просто кивнул».

Сердце Уилла упало, а потом забилось с бешеной силой. Он листал страницу за страницей, проглатывая главы. Заброшенная хижина, ставшая убежищем. Клятва рыцаря: «Я никогда не брошу тебя». Чародей, чья магия была связана с Иным миром — миром ужаса и холода. Битвы, где они прикрывали друг другу спины. Диалоги, перестроенные, перефразированные, но... суть. Их суть.

«— Ты не монстр, Элларион. То, что связывает тебя с этой тьмой — это не ты. Это просто шрам.— Но шрам все еще болит, Майлон. И он всегда будет частью меня.— Тогда и я буду частью тебя. Чтобы ты помнил, каково это — чувствовать свет».

Уилл откинулся на спинку стула, книга выскользнула из ослабевших пальцев. Комната плыла перед глазами. М.У. Майк Уилер. Это был их код. Их карты. Их кампании в подвале. Их бои. Их молчаливые взгляды, полные всего, что так и не было сказано.

Почему? — металась мысль. — Зачем ему это? Зачем выставлять нашу историю на всеобщее обозрение, пусть и под маской фэнтези?

Он поднял взгляд на большой, загрунтованный холст, прислоненный к стене. Пустой. Белый. Ожидающий. Заказ для важной выставки — «портрет современного героя», как сформулировал галерист. Уилл неделями не мог найти концепцию.

И вдруг он её увидел. Ясно, будто проекция.

Он вскочил, отодвинул стол, расстелил на полу плотную ткань. Руки сами потянулись к краскам. Он не думал, не выстраивал композицию. Он вспоминал.

На холсте углем возникли первые линии: твердый контур плеч в доспехах, изгиб шлема в руках, упрямый завиток непослушных черных волос. Краски смешивались на палитре почти без участия разума: холодный стальной оттенок для лат, теплый — для кожи лица, глубокий черный с ультрамариновой подсветкой для фона. Он писал так, как когда-то рисовал в тетрадях: уверенно, с одержимостью, почти не отрываясь.

Он изобразил не просто рыцаря. Он изобразил Майка. Таким, каким видел его всегда. Не просто героем, а якорем. Человеком, который стоит спиной к зрителю, но всем своим существом — поворотом головы, напряжением в плечах, самой позой — обращен к чему-то впереди. К чему-то важному, что находится за гранью холста. К башне? К спасению? К нему, Чародею?

И на плечо доспеха, почти инстинктивно, он вывел тонкой кистью тот самый символ. Их печать. Их пароль. Их детская клятва, которая оказалась прочнее стали.

Когда первые лучи утра упали на картину, Уилл отступил на шаг. Он стоял, залитый краской и усталостью, и смотрел. Перед ним был не просто образ из книги. Это был ответ. Молчаливый, красноречивый крик через время и пространство: «Я помню. Я вижу. Я тоже там был»

Выставка стала маленькой сенсацией. Картину, названную «Пробуждение», обсуждали, перед ней толпились люди. Критики говорили о «возвращении сакрального в искусство», о «глубокой личной мифологии». Никто, конечно, не расшифровал герб. Никто не увидел в рыцаре конкретного мальчика из Индианы.

Но Уилл, читая газетные рецензии, снова и снова возвращался к мысли о другой рецензии, написанной буквами на синем корешке книги. Он отправил свое послание в мир. Запечатал его в красках и отдал на суд незнакомцам, втайне надеясь, что оно дойдет до одного-единственного человека.

Сидел ли сейчас Майк в редакции Хоукинса? Листал ли газеты? Увидел бы он этого рыцаря? Узнал бы в нем себя? И если узнает... что он почувствует?

Уилл закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. За его спиной, в свете софитов его скромной славы, стоял нарисованный Майк, смотрящий в туманное, полное обещаний никуда. А сам Уилл смотрел в ночной Нью-Йорк, бесконечно далекий от шума велосипедных колес по грунтовке Хоукинса.

Диалог был начат. Сначала словом. Теперь — образом. Он ждал третьего акта. Ждал, что рыцарь, наконец, обернется.