Глава 32. Премьера «Дороги домой»

Через пять лет после нашего воссоединения я написала сюиту. Назвала её «Дорога домой». Семь частей: «Песочница», «Клятва», «Трещина», «Лагерь», «Тишина», «Мост», «Дом».

Я играла её на концерте в филармонии. Был полный зал — мои родители, Вера (сидела на коленях у мамы, слушала раскрыв рот), коллеги по оркестру, знакомые музыканты. Настя и Катя сидели в третьем ряду, махали мне, я улыбалась им в ответ.

И Адель. Она сидела в первом ряду. Сжав кулаки. Белая от волнения. Рядом с ней — пустое кресло, на котором лежала красная роза.

Я вышла на сцену. Поправила платье. Взяла смычок.

И перед тем как начать, сказала в микрофон:

— Эту сюиту я посвящаю человеку, которого люблю с девяти лет. Несмотря на всё. Или благодаря всему.

Я посмотрела на Адель. Она сжимала подлокотник кресла так, что побелели костяшки.

— Я была дрянью, — сказала я ей — не залу, только ей. — Я не защитила тебя. Я сбежала. Я позволила страху управлять мной. Но я вернулась. И я буду возвращаться столько раз, сколько потребуется. Потому что ты — мой дом.

Адель закрыла лицо руками.

Я начала играть.

Первая часть — «Песочница» — была светлой, как летнее утро. Я играла её и вспоминала тот первый день, когда Адель взяла меня за руку и сказала: «Ты что, с луны свалилась?». Смех, грязь, ссадины — всё это было в музыке.

Вторая часть — «Клятва» — была тёплой, с лёгкими диссонансами. Я вспоминала, как мы смешали кровь на осколке бутылки. Как она сказала «ты моя». Как я поверила — и была права.

Третья часть — «Трещина» — была тревожной, рваной. Я играла её и чувствовала боль, которую мы обе носили. Школьные коридоры, унижение, тишина.

Четвёртая — «Лагерь» — была резкой, почти без мелодии. Одни удары смычком, сухие, как её крик. Я играла и плакала, но не останавливалась. Я должна была прожить это снова, чтобы отпустить.

Пятая — «Тишина» — была пустой. Долгие паузы между нотами. Я вспоминала годы без неё, когда я училась дышать.

Шестая — «Мост» — была с нарастанием. Я играла её, как шаги по мосту. Как момент, когда мы решили быть вместе.

Седьмая — «Дом» — была простой. Тема из трёх нот, повторяющаяся, как дыхание. Я играла её и смотрела на Адель. Она сняла руки с лица. Глаза красные, щёки мокрые. Но она улыбалась.

Я доиграла. Тишина. А потом зал взорвался аплодисментами.

Адель встала. Прошла между креслами, поднялась на сцену. Подошла ко мне. Взяла моё лицо в ладони и поцеловала — при всех, при камерах, при моей маме, которая вытирала слёзы, при Вере, которая хлопала в ладоши и кричала «Ада! Саша!»

— Я тебя люблю, — сказала Адель, не отпуская моего лица.

— Я знаю, — ответила я. — Я всегда знала.

Мы стояли на сцене, и я чувствовала, как воздух гудит от аплодисментов. Никто не свистел, никто не кричал гадости — были только улыбки, слёзы и свет.

Мы сидели в пустой гримёрке после концерта. Адель сжимала мои руки, и я видела, что она всё ещё дрожит.

— Ты была прекрасна, — сказала она.

— Ты тоже была прекрасна, — ответила я. — Когда ты вышла на сцену, я чуть не упала.

— Я должна была. Ты сказала такие слова... я не могла не подойти.

— Ты бы подошла в любом случае, — улыбнулась я. — Ты всегда подходишь. Даже когда боишься.

Она усмехнулась.

— Ты знаешь меня лучше, чем я сама.

— Я знаю тебя с девяти лет, — сказала я. — Я должна была выучить.

Мы сидели в тишине. Слышно было, как за стеной убирают зал — стулья, голоса, шаги.

— Саша, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты знала. Если бы не ты — я бы сломалась. Я бы стала как мой отец. Злая, одинокая, с пустотой внутри. Ты спасла меня. Не тогда, когда я была маленькой. А сейчас. Каждый день.

Я смотрела на неё. Её глаза блестели.

— Ты спасла себя сама, — сказала я. — Я просто была рядом.

— Ты была рядом, — повторила она. — Этого достаточно.

Она обняла меня. Я чувствовала её тепло, её запах — уже не ментол, а какой-то другой, цветочный — духи, которые она купила на моё день рождения.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже, — ответила я.