Глава 21. Лето - время думать

Лето после первого курса я провела дома, с родителями. Мама готовила мои любимые пирожки, папа возился в мастерской и иногда звал меня помогать — я строгала доски, держала гвозди, слушала его редкие истории про то, как он в молодости строил дом для своей мамы. Мы почти не говорили о будущем, о прошлом, о ней. Но я знала, что мама ждёт — она видела в моих глазах что-то, чего не было раньше. Не только боль. Что-то ещё. Надежду, наверное.

Я не рассказывала им про встречу в коридоре после концерта. Не знала, как. Что сказать? «Она пришла и сказала, что всё ещё любит меня, и я не знаю, что делать»? Мама бы обняла меня, а папа бы нахмурился и сказал: «Делай, как сердце велит». И это было бы слишком просто.

По ночам я лежала в своей детской комнате — она казалась мне теперь маленькой, как игрушечный домик. Стены в голубых обоях, на которые я когда-то клеила наклейки с единорогами. Виолончель стояла в углу, рядом с пыльным футляром. Я смотрела в потолок и думала об Адель.

Она была здесь. Она пришла. Она сказала «я люблю тебя». Не в записке, не через кого-то — а лично, глядя в глаза. Я репетировала этот момент тысячу раз, но когда он случился — я сбежала. Как в детстве. Как тогда, в школе.

Я злилась на себя за то, что не сказала ничего важного. Что просто отмахнулась: «Мне нужно подумать». А чего я хотела? Чтобы она упала на колени? Чтобы умоляла? Чтобы я чувствовала себя победительницей после восьми лет боли?

Нет. Я хотела, чтобы она просто была рядом. Чтобы не боялась. Чтобы мы могли начать сначала — не с того момента, где всё сломалось, а с того, как мы стояли на крыше сарая и смотрели на закат.

Однажды в середине июля я сидела в саду за домом, смотрела на вишнёвое дерево — оно цвело белым, и лепестки падали на землю, как снег. Мама вышла с чаем, села рядом.

— Саша, — сказала она. — Ты хочешь что-то сказать?

Я молчала.

— Ты думаешь о ней, — сказала мама. Это не было вопросом.

— Да, — ответила я.

— И что ты решила?

Я повернулась к ней. Мама смотрела на меня без осуждения — только с теплотой, с которой она всегда смотрела на меня, даже когда я делала ошибки.

— Я не знаю, — сказала я. — Я боюсь. А вдруг она снова уйдёт? Вдруг она снова испугается?

— А вдруг нет? — спросила мама. — Ты готова потерять шанс, потому что боишься?

Я посмотрела на вишню. Лепестки кружились в воздухе.

— Нет, — сказала я. — Не готова.

— Тогда напиши ей, — сказала мама. — Не жди, пока она придёт снова. Скажи сама.

Я кивнула. И в тот же вечер села за стол.

Письмо далось мне тяжело. Я начинала десять раз, зачёркивала, комкала листы. Настя, моя соседка по комнате, прислала мне голосовое сообщение — она была в отпуске с родителями и скучала — и я, слушая её болтовню, поняла, что мне просто нужно написать правду. Не пытаться быть красивой, умной, сильной. Просто сказать то, что внутри.

«Адель.

Я не знаю, получишь ли ты это письмо. Я не знаю, захочешь ли ты его читать. Но я должна написать.

Когда ты пришла после концерта — я испугалась. Не тебя. Себя. Я боялась, что если скажу «да», всё повторится. Что ты уйдёшь, как тогда. Что я снова останусь одна с разбитым сердцем.

Но я поняла кое-что. Я не хочу жить в страхе. Я не хочу бежать от тебя всю жизнь. Да, ты сделала мне больно. Да, ты предала меня. Но я тоже виновата — я не дала тебе шанса объясниться. Я просто ушла.

Я хочу попробовать. Не с нуля — с того, что мы разрушили. Медленно, осторожно. Если ты готова — приходи в парк у филармонии в субботу в три. Если нет — я пойму. Но я буду ждать.

Саша»

Я отправила письмо на следующий день. Не знала, дойдёт ли. Настя сказала, что адрес я нашла правильно — в интернете, через знакомых. Я просто отправила и забыла.

Но я не забыла. Я ждала. Суббота приближалась, и сердце билось быстрее.