Глава 15. Вера Павловна - разговор наедине

К ноябрю я начала играть лучше. Не идеально — но лучше. Вера Павловна стала реже ругаться, чаще кивать. Иногда она садилась за фортепиано и аккомпанировала мне — и тогда музыка становилась живой, как будто мы обе дышали в одном ритме.

Однажды после занятия она задержала меня.

— Шубегура, посиди.

Я села на стул, держа виолончель между колен. Она сняла очки, протёрла их краем платка.

— Ты стала играть свободнее, — сказала она. — Но не до конца. Ты всё ещё боишься громких звуков. Боишься, что тебя услышат.

Я опустила глаза.

— Да.

— Почему?

— Потому что когда меня слышали раньше, мне делали больно.

Она не стала спрашивать, кто и как. Она просто кивнула.

— Ты думаешь, если будешь тихой, тебя не заметят. И не ударят. Это работает? — спросила она.

Я молчала.

— Не работает, — сказала она за меня. — Если ты тихая, тебя бьют ещё сильнее. Потому что ты позволяешь. А если ты громкая — у тебя есть голос. И ты можешь защищаться.

— Я не умею защищаться, — сказала я.

— Нет, умеешь. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Ты играешь. Это оружие. Твой звук может быть таким, что стены задрожат. Ты просто не разрешаешь себе. А нужно.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Я когда-то тоже была тихой. Муж бил. Я молчала. Думала, если буду хорошей — он перестанет. Не перестал. Я ушла, когда поняла, что тишина — это не защита. Это капитуляция.

— И что вы сделали? — спросила я.

— Я взяла виолончель. И заиграла так громко, что соседи вызвали полицию. — Она усмехнулась. — Но мне стало легче.

Я засмеялась — тихо, но впервые за долгое время.

— Я попробую, — сказала я.

— Попробуй, — ответила она. — И если испугаешься — вспомни, что дерево крепче, чем кажется.

Я вышла из класса. В руках я держала ноты новой пьесы — соль-минор, медленная, печальная. И я решила, что сыграю её громко. Хотя бы один раз.

Вечером в пустом классе я села, закрыла глаза и начала играть. Громко — не как раньше, а как будто хотела, чтобы меня услышали за километр. Я играла, и звук заполнял комнату, выходил в коридор, отражался от стен.

Я играла про себя. Про неё. Про то, как я боюсь и хочу одновременно. Про то, что я не знаю, как жить дальше, но знаю, что хочу жить.

И когда я доиграла — я почувствовала пустоту. Не больную, а очищающую. Как будто я выплеснула что-то, что носила в себе годами.

Я убрала виолончель в футляр, выключила свет и пошла в общежитие. На улице шёл снег. Я подняла лицо к небу и улыбнулась.