Глава 13. Первый месяц - отвыкание от боли

Сентябрь тянулся медленно. Каждый день был похож на предыдущий: подъём в семь, завтрак в столовой (каша, бутерброд с маслом, компот), лекции, индивидуальные занятия, вечером — оркестр или самостоятельные занятия.

Я привыкала к расписанию. Оно давало структуру, которой мне так не хватало. Когда каждая минута занята, нет времени думать. Нет времени вспоминать.

Но по ночам она всё равно приходила.

Я лежала в кровати, смотрела на лунный свет, пробивающийся сквозь щель в занавесках, и слышала её голос. Не тот, которым она кричала в лагере. А тот — старый, детский, когда мы сидели на крыше сарая и она говорила: «Ты моя».

Я сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, пыталась заглушить воспоминание. Не получалось.

Однажды я не выдержала. Встала посреди ночи, подошла к столу, на котором лежал футляр с виолончелью. Открыла. Сняла инструмент. Села на краешек кровати, прижала его к себе — как человека, который умеет слушать.

Я начала играть. Тихо, почти беззвучно — только для себя. Без нот, без мыслей. Просто водила смычком по струнам, извлекая звуки, похожие на вздохи.

Настя проснулась. Приподнялась на локте, посмотрела на меня.

— Саша, — прошептала она. — Ты чего? Ночь же.

— Прости, — сказала я, опуская смычок. — Я разбудила.

— Нет, не разбудила. — Она села на кровати, свесила ноги вниз. — Я не спала. Ты играешь красиво. Прямо как... не знаю. Как будто ты прощаешься с кем-то.

Я замерла. Она попала в точку.

— С кем-то, — повторила я. — Наверное.

Настя помолчала. Потом спрыгнула с кровати, подошла ко мне, села рядом на пол.

— Расскажешь? — спросила она. — Я никому не скажу.

Я смотрела на неё. На её рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, на зелёные глаза — честные, без насмешки. И вдруг поняла, что хочу рассказать. Что устала держать это внутри.

— Была одна девочка, — начала я. Голос дрожал. — Мы дружили с девяти лет. А потом... потом я призналась ей. А она сделала вид, что это шутка. И рассказала всем. И меня травили.

Настя слушала, не перебивая. Её лицо было серьёзным.

— И ты её любила? — спросила она.

— Люблю, — ответила я. — До сих пор.

— А она?

— Она тоже. Но она боится.

— Чего?

— Себя. Своей семьи. Всего.

Настя вздохнула. Потом обняла меня — так внезапно, что я не успела отстраниться.

— Вы дуры, — сказала она. — Обе. Но я понимаю. У меня тоже был человек, который боялся. Он ушёл. И я до сих пор его ищу.

Мы сидели на полу, обнявшись, и молчали. Катя спала, не слышала. За окном занимался рассвет.

В тот день я впервые разрешила себе сказать вслух, что Адель меня всё ещё любит. И что я — тоже.