Глава 12. Комната на троих - Настя, Катя и тишина

Общежитие встретило меня запахом хлорки и варёной капусты. Третий этаж, коридор с облупившейся краской, бесконечные двери, за которыми слышались звуки — гаммы, этюды, чьи-то слезы за стеной.

Мне досталась комната № 312. На троих. Я вошла — и застыла в дверях, сжимая ручку чемодана.

В комнате было тесно. Три кровати, три стола, три шкафа. Стены заклеены плакатами — кто-то любил "The Beatles", кто-то — Шопена. На подоконнике стоял фикус в горшке, явно чахлый. Запах духов, нотной пыли и чего-то сладкого, как ваниль.

На кровати у окна сидела девушка. Худая, с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и огромными зелёными глазами. Она что-то писала в тетради, покусывая колпачок ручки. Увидела меня — улыбнулась.

— О, новенькая! — сказала она. — Ты виолончелистка, да? Я Настя. Флейта. — Она спрыгнула с кровати, подошла, пожала мою свободную руку. — А ты чего такая бледная? Не бойся, я не кусаюсь. Катя! — крикнула она в сторону двери ванной. — Иди смотри, нам соседку дали!

Из ванной вышла вторая девушка. Низенькая, плотненькая, в огромных очках, которые закрывали пол-лица. Она вытирала руки о полотенце.

— Катя. Пианистка. — Она кивнула мне, не улыбнувшись. — Если будешь играть ночью, я задушу тебя подушкой. Шутка. Или нет.

— Она шутит, — засмеялась Настя. — Катя вообще добрая, просто стеснительная. Ты как хочешь — я на верхней кровати, Катя у двери, твоя — у окна. У нас вид на закат.

Я поставила чемодан на кровать у окна. Села. Смотрела, как Настя металась по комнате, рассказывая что-то про зачёт по сольфеджио, а Катя молча раскладывала ноты на столе. Мне казалось, я попала в другой мир — шумный, живой, где люди разговаривали друг с другом не для того, чтобы сделать больно, а просто так.

Первые дни я молчала. Ходила на занятия, возвращалась, садилась за стол, учила ноты. Настя пыталась разговорить меня — рассказывала истории, смеялась, тащила на кухню пить чай. Я отвечала односложно, боялась, что если открою рот — что-то сломается.

Однажды вечером я сидела на подоконнике и смотрела в окно. Настя подошла с кружкой чая.

— Саша, — сказала она. — Ты вообще разговариваешь?

— Разговариваю, — ответила я.

— А почему со мной — нет? Я тебя обидела?

— Нет.

— Тогда что?

Я повернулась к ней. Она стояла, держа кружку, и смотрела на меня по-настоящему, без обычной легкомысленности.

— Я боюсь, — сказала я. — Что если я привыкну к вам, вы уйдёте.

— С чего ты взяла?

— Потому что все уходят.

Настя помолчала. Потом села на подоконник рядом со мной.

— Я не уйду, — сказала она. — Вообще-то я липучка. От меня не отделаешься.

— Это ты сейчас говоришь.

— И через год скажу. И через десять.

Я посмотрела на неё. Она улыбалась — той тёплой, открытой улыбкой, от которой хотелось верить.

— Ты странная, — сказала я.

— Я знаю. — Она отпила чай. — Но я хорошая.

Я засмеялась — негромко, но впервые за долгое время.

— Ты действительно хорошая, — сказала я.

С тех пор я стала больше разговаривать. Не обо всём — о чём-то важном я молчала. Но о простом — о музыке, о преподавателях, о еде в столовой — я могла говорить.

Настя была говорливой до ужаса. Она могла трещать без остановки, пересказывая сплетни о преподавателях, жалуясь на парня, который не звонил уже три дня, или обсуждая, кто из оркестра с кем спит. Она не требовала ответов — ей просто нужно было, чтобы её слушали. Я слушала. Мне это было странно и приятно — сидеть и молчать, пока кто-то рядом говорит, и знать, что от тебя ничего не ждут. Ни признаний, ни объяснений, ни даже улыбки.

Катя была полной противоположностью. Она почти не разговаривала. Вечерами садилась за маленькое электронное пианино (купила на сэкономленные стипендию), надевала наушники и играла — так, что слышно было только лёгкое постукивание клавиш. Мы с Настей сидели каждая за своим столом, делали уроки, и это молчание было уютным, не тяжёлым.

В первую ночь я не спала. Лежала на жёсткой кровати, смотрела в потолок, слушала, как Настя посапывает на верхней кровати, а Катя шелестит страницами в темноте.

— Саша, — вдруг тихо сказала Катя. — Ты чего не спишь?

— Не могу, — ответила я.

— Я тоже. — Она помолчала. — Хочешь, сыграю тебе? Только тихо.

Я не ответила. Но она села за пианино, включила наушники на минимальную громкость и начала играть. Что-то простое, колыбельное — я не знала эту мелодию, но она была тёплой, как руки мамы.

Я закрыла глаза и уснула. Впервые за много месяцев — без снов о лагере, без её лица перед глазами. Просто темнота. И тишина.

Утром я проснулась и поняла — я, кажется, начинаю дышать.