Глава 9

Утреннее солнце Сеула безжалостно пробивалось сквозь тяжёлые гардины гостиничного номера, разрезая наэлектризованную полутьму острыми, пыльными лучами. Джисон открыл глаза ровно в семь утра, чувствуя, как каждая клетка его тела вибрирует от удушливой, тошнотворной брезгливости. На его груди всё ещё тяжело покоилось дряхлое, заснувшее тело Ли Минхо - мужчины, от которого до сих пор разило нестерпным, тяжёлым перегаром вчерашнего виски. Джисон действовал с хирургической осторожностью: миллиметр за миллиметром он медленно снял с себя эту пьяную, обмякшую тушу, небрежно перекатив её рядом на подушки, и тяжело поднялся с постели. Даже в таком состоянии Минхо спал глубоким, мертвецким сном, уткнувшись лицом в матрас и глухо похрапывая.

Минхо завалился на кровать, даже не удосужившись раздеться, поэтому он спал прямо в своём тяжёлом, дорогом кашемировом пальто. Джисон замер, боясь сделать лишний вдох, понимая, насколько рискованным будет его следующий шаг. Если Минхо проснётся сейчас, игра закончится, даже не начавшись. Джисон на цыпочках подошёл к кровати, тенью склонился над спящим хирургом и затаил дыхание. Его пальцы, мелко подрагивая от адреналина, начали медленно, бережно пробираться в глубокий внутренний карман пальто Минхо. Ткань глухо зашуршала, и Хан застыл, когда Минхо во сне тяжело вздохнул и повёл плечом. Сердце Джисона в этот момент пропустило удар и застряло где-то в горле. Выждав мучительную минуту, пока дыхание мужчины снова выровняется, Джисон аккуратно, едва касаясь подкладки, наконец нащупал то, что искал. На его ладонь холодно легли два предмета: пластиковый электронный пропуск к закрытым корпусам клиники и тяжёлая латунная связка ключей от пентхауса Хёнджина. Пазл был собран, но первоочередная цель была другой. Сначала... сначала нужно было спасти Чонина. Джисон в последний раз посмотрел на спящего монстра, сцепил зубы, чтобы не закричать от отвращения, и бесшумно оставил номер отеля.

Через сорок минут Джисон уже скользил тенью сквозь полупустые, залитые мертвенно-белым светом подвальные коридоры клиники. Используя украденную электронную карту, он пробирался вглубь заброшенного, старого крыла реанимации, ориентируясь лишь на урывки ночной пьяной исповеди Минхо. Сердце бешено стучало в рёбра, когда он наконец нашёл нужную дверь с едва заметной надписью «Изолятор №3». Хан внутренне приготовился выбивать замок, лихорадочно оглядываясь в поисках огнетушителя на стене, но, когда его трясущаяся рука коснулась железной клямки, оказалось, что дверь... была даже не заперта. Минхо и Хёнджин были настолько уверены в своей абсолютной безнаказанности, силе своего статуса и сломанной воле жертв, что даже не стали закрывать бранца на ключ.

Джисон толкнул створку, и перед ним предстала страшная картина. Ян Чонин, тот самый светлый, всегда улыбчивый парнишка из кофейни, сидел в углу на железном стуле. Его лицо было покрыто жёлто-синими гематомами, губа глубоко рассечена, тело заметно исхудало, а под глазами залегли черные траурные тени. Услышав скрип двери, измученный и практически обезвоженный официант испуганно втиснул голову в плечи, зажмурившись и ожидая новых побоев. Джисон мгновенно бросился к нему, падая на колени и хватая за холодные, исцарапанные руки:

- Тише, Чонин, это я... я друг Феликса, помнишь? Я пришёл забрать тебя. Они врали. Феликс не сошёл с ума, его держат на пятом этаже в его же жилом комплексе!

Чонин медленно открыл глаза, всматриваясь в Джисона сквозь пелену слез, и судорожно глотнул воздух:

- Хан... Джисон? Они... они сказали, что если я хоть слово пикну, доктор Ли ампутирует мне пальцы... Мне было так страшно...

- Теперь всё кончено, уходим, - Джисон помог обессиленному парню подняться на ноги, накидывая на его дрожащие плечи свою куртку. - Полиция будет ехать слишком долго, Минхо проснётся в отеле с минуты на минуту и запутает следы. Мы должны ехать туда сами. Прямо сейчас.

***

А в это же самое время на несколько метров выше над пустующей квартирой на этаже номер четыре, в удушливой роскоши пентхауса, происходило то, чего Хван Хёнджин никак не мог предусмотреть. Хирург экстренно уехал на утренний консилиум, уверенный, что выпитая вечером доза транквилизаторов продержит Феликса в анабиозе как минимум до полудня. Но закарённое годами жестоких борцовских тренировок тело Ликса включило свой скрытый, глубинный инстинкт самосохранения - молодой организм начал стремительно выводить химический токсин, вырабатывая к нему агрессивный иммунитет. Правда..не до конца.

Феликс открыл глаза в одиннадцать утра, и впервые за этот проклятый месяц тугая, липкая пелена в его голове разовьем с громким, звенящим треском. Его феноменальная, фотографическая память вернулась к нему мгновенно, сокрушительно ударив по мозгам: он вспомнил каждую деталь, каждую серую кружку, каждое слово Хёнджина, его горячие губы на своей ключице и грязную драку в кабинете. Мышцы дико выли от боли, тело слушалось плохо, но Феликс, перемогая тошноту и слабость, сполз с кровати на пол. Он не собирался больше быть шёлковой куклой.

Судорожно сжимая пальцами косяки дверей и оставляя на них следы вспотевших ладоней, блондин двинулся сквозь анфиладу комнат прямо к кабинету Хвана. Его идеально прямые волосы растрёпанным полотном закрывали бледное лицо, а взгляд, острый и злой, намертво зафиксировался на той самой запертой двери, что вела в неизвестность. Он знал, что Хёнджин вернётся через несколько часов, и это был его последний, единственный шанс узнать, что скрывает этот монстр, прежде чем устроить свой финальный, смертельный бунт.

Шатаясь от накатывающей волнами слабости, Феликс доковылял до массивной двери в самом дальнем углу кабинета. Взгляд его некогда безупречных, а теперь затуманенных глаз намертво зафиксировался на глянцевой панели цифрового замка. Блондин тяжело дышал, опираясь ладонью о стену и оставляя на светлых обоях влажный, смазанный след от ладони. Он прекрасно, отчётливо знал, что Хёнджин прямо сейчас может наблюдать за ним через скрытые камеры у себя на планшете, посреди своего важного консилиума в клинике. Хирург наверняка увидит этот бунт. Но Феликсу было уже абсолютно, наплевать. Эта зловещая дверь, манящая его всю неделю, стала его единственной точкой невозврата. Ему нужно было это знать. Просто нужно, ради того, чтобы уцепиться за остатки собственного существования.

Дрожащие, искусанные пальцы потянулись к сенсорной панели. Первая попытка наугад - замок отозвался коротким, разочарованным писком и вспыхнул багровым цветом. Провал. Феликс зажмурился, чувствуя, как в висках пульсирует тупая, острая боль от транквилизаторов. Вторая попытка, хаотичный набор цифр - и снова резкий, обвиняющий сигнал ошибки. Парень судорожно вздохнул, утыкаясь лбом в холодное дерево створки. Он заставил себя замереть, закрыл глаза и начал лихорадочно, до ментальной тошноты копошиться в своей феноменальной, ещё не до конца выжженной и стёртой памяти. Картинки из прошлого закрутились безумным вихрем. И вдруг из этого химического тумана, словно хирургический зажим из стерильного раствора, вылезли чёткие, каллиграфические цифры. Он вспомнил. Вспомнил то мимолётное мгновение, когда Хёнджин, думая, что Феликс крепко спит под ударной дозой препаратов, подошёл к этой панели и быстро, механически ввёл комбинацию. Внутренний сканер Феликса зафиксировал это движение автоматически.

Пальцы Ликса без колебаний вбили в панель четыре цифры: 4 7 9 2. Феликс понятия не имел, что именно значит это число для Хвана - парню было абсолютно плевать на внутренний мир этого монстра. Сенсор коротко, победно звякнул, зелёный индикатор залил прихожую мягким светом, и тяжёлая дверь с мягким, шипящим звуком поддалась, приоткрываясь внутрь.

Феликс переступил порог, и его мгновенно накрыло волной неподдельного, леденящего кровь первобытного ужаса. В этой потайной комнате не было окон, а вдоль стен высились огромные, подсвеченные мертвенно-белым неоном стеклянные витрины, напоминающие анатомический музей. Но внутри лежали не медицинские экспонаты. Здесь, в идеальном, маньячном порядке, на бархатных подушечках покоились сотни чужих, украденных жизней. Идеальная фотографическая память Феликса за секунду зафиксировала этот жуткий масштаб больной головы психопата: латунные шестерёнки, старинные перьевые ручки, связки ключей от чужих замков, разбитые экраны телефонов, обручальные кольца и даже локоны чьих-то волос, аккуратно перевязанные чёрными шёлковыми лентами. Возле каждого предмета лежала карточка с каллиграфически выведенным номером. Сто папок. Сто аккуратно каталогизированных, стёртых из социума человеческих миров.

Феликс отшатнулся назад, чувствуя, как к горлу подступает удушливый, едкий рвотный позыв, а к глазам - новые, злые слёзы бессилия. Его волосы растрёпанными прядями облепили лицо, пока он вглядывался в самый центр комнаты. Там, на отдельном постаменте из чёрного дерева, под номером 101, уже была приготовлена пустая бархатная ячейка. Рядом лежала его любимая синяя кружка - та самая, без излишеств, которую Хёнджин забрал с четвёртого этажа, чтобы заменить её серой «Погрешностью». Хван не просто играл с ним. Он планомерно готовил для него это стерильное, вечное кладбище памяти, собираясь сделать Феликса венцом своей жуткой коллекции.

В этот момент за его спиной, в тишине кабинета, раздался оглушительный, резкий скрежет - входная электронная дверь пентхауса Хёнджина с тихим писком распахнулась. Кто-то вошёл.