Глава 10. Финал

Феликс резко обернулся, едва сдерживая рвущийся из самой глубины груди дикий, удушливый крик. Волосы рваным шёлковым полотном метнулись по его лицу, больно хлестнув по бледным щекам, когда он на не слушающихся, трясущихся ногах выскочил из потайной комнаты обратно в полумрак кабинета. Каждая клетка его тела вибрировала от запредельного напряжения, он ожидал увидеть высокую, монолитную фигуру своего мучителя, внутренне зажимаясь и готовясь к новому, изощрённому насилию над собственным рассудком, но вместо этого в распахнутых дверях пентхауса показались двое. Это были измученный, бледный до синевы Джисон и едва держащийся на ногах Чонин, чьё лицо превратилось в сплошное месиво из жёлто-багровых гематом и запекшейся крови. Они тяжело дышали, их одежда была растрёпана, а в глазах горел безумный, отчаянный огонь первобытного страха за чужую жизнь.

- Ликс! Боже, Ликси, ты живой! - Джисон захлебнулся слезами, с глухим звоном швыряя на паркет украденную связку ключей, и вихрем бросился к другу, намертво, до треска в суставах стискивая его в объятиях. - Я всё знаю, Ликс! Чонин настоящий, они все врали, этот ублюдок сверху переписал твою жизнь, стёр твою реальность! Бежим отсюда, умоляю, полиция уже едет!

Феликс замер, чувствуя, как внутри него, сокрушительно пробивая остатки вязкого химического тумана, вспыхивает кристально чистая, яростная и звенящая реальность. Его феноменальная, благословенная память за долю секунды вернула ему всё, чем он когда-то дорожил: теплоту маминого дома в Тэгу, цену своей спортивной гордости и истинный масштаб того извращённого, стерильного ада, в который его заперли эти монстры в белых халатах. Он больше не был послушной куклой. В его венах снова забурлила горячая кровь вольного борца. Но радоваться спасению было слишком поздно - глухой, каллиграфический писк электронного замка на входной двери пентхауса оборвал Джисона на полуслове, заставив всех троих оцепенеть от ужаса. В прихожую быстрым, тяжёлым и пугающе уверенным шагом вошёл Хёнджин.

Хирург застыл на самом пороге собственного кабинета, и его породистое, безупречное лицо в секунду превратилось в леденящую маску первобытного, психопатического безумия. Его взгляд метнулся к распахнутой потайной двери, обнажившей сто его грязных скелетов в шкафу, затем к сбежавшему «бельчонку» Джисону и побитому Чонину, но самое страшное - он увидел, что его идеальный, чистый и послушный механизм пытается сбежать, напрочь ломая всю стерильность его сто первой коллекции. Железный самоконтроль Хвана треснул, обнажая зияющую бездну одержимости.

- Вон из моего дома, - тихо, со зловещим, вибрирующим хрипом выдавил Хёнджин, и его челюсть свело дикой судорогой, отчего на бледной шее вздулись вены. - Вы портите мой шедевр. Вы пачкаете его своими грязными руками! Я создавал его для вечности, а вы тащите его в своё ничтожество!

В припадке абсолютного, собственнического сумасшествия Хёнджин выхватил из кармана тонкий, хищно блеснувший в полумраке хирургический скальпель и мчащимся броском ринулся прямо на Джисона, намереваясь ампутировать эту помеху раз и навсегда. Джисон испуганно, пронзительно вскрикнул, в ужасе закрывая лицо руками и падая назад. Но в этот момент в Феликсе окончательно проснулся вольный борец - сильный, гордый и готовый к своему финальному, возможно смертельному состязанию. Ему было плевать на транквилизаторы и слабость в мышцах. Он не собирался спасаться бегством, оставляя Хана под ударом, но, главное - Ликс всем своим существом осознал, что этот стерильный мир нужно навсегда, под корень избавить от такого чудовища, как Хёнджин.

Феликс сделал резкий, взрывной борцовский выпад вперёд, намертво закрывая Джисона своим телом, и в прыжке перехватил Хёнджина за корпус, блокируя его руку со скальпелем в мёртвом захвате. Используя всю оставшуюся массу своего тренированного тела, Феликс с диким, истошным воплем ярости толкнул хирурга назад, увлекая его за собой. Они сцепились в грязном, яростном партере, теряя равновесие, и на полной скорости вместе, монолитным, бьющимся комом, влетели в огромную стеклянную витрину со старинным медицинским антиквариатом.

Удар был сокрушительным, похожим на взрыв гранаты. Витрина разлетелась миллионами искрящихся, хищных осколков, которые с пронзительным, оглушительным звоном брызнули во все стороны, заполняя кабинет безжалостным стеклянным дождем. И в это же мгновение с самой верхней полки, сорвавшись от сильнейшего толчка, вниз вертикально полетел тяжёлый, длинный ампутационный нож девятнадцатого века из углеродистой стали. Старинное лезвие упало с глухим свистом и насквозь пробило грудную клетку Феликса, с хрустом разрывая рёбра, задевая аорту и лёгкое. Но падая, теряя сознание от дикой боли, Феликс из последних сил успел перехватить рукоять другого медицинского ланцета, упавшего рядом, и с последней, запредельной борцовской силой вгнал его прямо в шею Хёнджину, хирургически точно разрывая сонную артерию своего преследователя.

Минхо, только что вбежавший в квартиру вслед за Хваном, в диком, парализующем ужасе оценил масштаб катастрофы. Понимая, что сирены полиции уже воют внизу, а коллега и его жертва заливают пол кровью, он принял единственное расчётливое решение. Брезгливо и грубо он вышвырнул кричащего от истошного горя Джисона и оглушённого Чонина за дверь пентхауса, с грохотом захлопывая её изнутри, чтобы попытаться скрыть следы, выиграть время и сбежать, как трусливая псина, поджав хвостик. И сбежал. Правда не очень далеко.

В кабинете воцарилась звенящая, смертельная тишина, нарушаемая лишь хриплым, рваным и свистящим дыханием двух умирающих парней. Хёнджин рухнул на колени прямо поверх разбитого стекла, его ладонь судорожно, беспомощно зажимала фонтанирующую рану на шее, из которой толчками выходила жизнь, а вторая рука, пачкаясь в горячей крови, слепо тянулась к груди Феликса. Его идеальная белая рубашка мгновенно пропиталась багровыми, расширяющимися пятнами, превращаясь в грязную тряпку. Маска хладнокровного маньяка была содрана без остатка - на лице Хвана застыл первобытный, дикий человеческий ужас от того, что его совершенный шедевр ломается у него на глазах, и он, гениальный хирург, не способен это остановить.

- Ликси...дыши..умоляю тебя, не умирай... я сейчас зашью, я спасу, я всё исправлю... - хрипел Хёнджин, захлебываясь собственной вязкой кровью, пока его длинные пальцы крупно и неуправляемо тряслись, пачкая светлые пряди парня красными разводами.

Феликс лежал среди латунных шестерёнок, острых осколков фарфора и битого стекла разрушенного пентхауса. Дышать было нестерпно, лёгкие стремительно заливала тёплая, солоноватая кровь, но его угасающий взгляд внезапно стал кристально чистым, свободным от вязкого тумана таблеток. Его память в эти последние секунды жизни совершила невозможное: она навсегда стёрла серые кружки, скрытые камеры и капканы Хвана, вернув ему безупречные, тёплые образы детства - нежный белый фарфор его мамы с васильками у них дома в Тэгу, яркое солнце на борцовском ковре и громкий, чистый смех Джисона на первом курсе. Он очистил свой разум. Он победил.

Феликс восторженно, с пугающим спокойствием посмотрел в безумные, полные слез и крови от лопнувших капилляров глаза Хёнджина, который медленно оседал рядом на паркет от смертельной кровопотери. Ликс слегка приподнял уголки губ в своей старой, упрямой борцовской улыбке и из последних сил прохрипел ему прямо в лицо свои финальные слова, ставшие для хирурга вечным, несмываемым проклятием:

- Ты... ты проиграл, Хван. Мою смерть... и свою собственную... ты не сможешь переписать в своей памяти. Это твоя... главная погрешность.

Феликс сделал последний, короткий и до ужаса хриплый выдох и затих, его глаза остекленели, уставившись в пустой потолок пентхауса. Хёнджин испустил дикий, беззвучный крик отчаяния, из его рта хлынула кровь, и он навалился всем телом на мёртвую грудь своего единственного совершенного сокровища, которое он сам же безвозвратно сломал. Спустя несколько секунд хирург затих рядом, уходя в кромешную тьму неизвестности вслед за ним.

***

Ли Минхо так и не услышал своего окончательного приговора - он совершил самоубийство в душной, изолированной камере следственного изолятора, выбрав мгновенную смерть вместо позорного пожизненного гниения в четырех стенах. Он ушел из этого мира так же цинично, высокомерно и холодно, как и жил, оставив после себя лишь ворох закрытых уголовных дел и выжженную, покрытую пеплом пустыню в душах тех, кто сумел уцелеть в этой мясорубке. Но его смерть не принесла облегчения. Для Джисона и Чонина, оставшихся один на один с осколками прежней реальности, каждый новый день превратился в удушливое, серое испытание. Чонин, бледный, тихий и похожий на тень самого себя, месяцами вынужден был лечить свои бесчисленные, медленно желтеющие синяки, пугающие багровые гематомы и, как оказалось после тщательного обследования в больнице, несколько тяжелых скрытых переломов ребер. Едва передвигаясь от невыносимой физической боли, он поддерживал Хана как мог, бережно и крепко сжимая его дрожащие плечи своими забинтованными пальцами, пока Джисон захлебывался в слезах. Они разделили этот кошмар на двоих, они выжили под натиском монстров в белых халатах, но склеить разбитую реальность до конца было невозможно - в этой новой, равнодушной и повседневной жизни больше никогда не будет Феликса.

Однако самый страшный, сокрушительный удар, превративший историю в абсолютное, беспросветное стекло, пришелся по далекому родительскомускому дому в Тэгу. Узнав о мучительной гибели своего единственного, обожаемого и такого правильного сына, родители Феликса мгновенно впали в тяжелейший, глухой траур, который черным саваном накрыл их жизни. Мама Ликса, чьи нежные фарфоровые кружки с васильками когда-то стояли у него перед глазами в детстве, просто не смогла вынести этого дикого горя и всепоглощающего, удушающего бессилия перед лицом жестокой несправедливости. Не в силах просыпаться по утрам и осознавать, что ее идеального мальчика больше нет на этой земле, она в один из леденящих зимних вечеров заперлась в ванной и безжалостно, глубоко вскрыла себе вены, позволив собственной жизни утечь вместе с горячей водой, крася ее в багровый цвет. На этом кошмар семьи Ли не закончился: обезумевшего от горя отца, оставшегося среди пустых комнат, следователи тут же попытались посадить под залог, выдвинув против него чудовищное подозрение в убийстве собственной жены. Не справившись с сокрушительным давлением ложных обвинений, общественным позором и двойной потерей самых близких людей, мужчина сломался окончательно. Находясь в сырых стенах следственного изолятора, в порыве абсолютного отчаяния и не дожидаясь суда, он безжалостно вспорол себе сонную артерию, затихнув на грязном полу в луже собственной крови. Семья Ли была стерта с лица земли под корень, не оставив после себя в физическом мире ничего, кроме пустых могил на кладбище.

Но если загробная жизнь всё-таки существует, то они все сейчас там, далеко за пределами этого жестокого человеческого капкана, наконец-то вместе. В той вечной, залитой мягким утренним светом реальности мама и отец Феликса снова рядом с ним. Они крепко прижимают его к себе, нежно целуют в усыпанные веснушками щеки и гладят его идеально прямые блондинистые волосы, которые больше никто и никогда не посмеет состричь или испачкать в крови. Там они безумно, бесконечно рады его видеть - точно так же, как радовались когда-то в самый счастливый день его рождения, когда мир вокруг был чистым, безопасным и наполненным любовью. Они вернулись к своему мальчику домой, туда, где больше нет места погрешностям, фальшивым таблеткам и удушающему страху.

А Сеул вокруг оставшихся живых равнодушно и слепо продолжал свой бешеный, монотонный бег, словно и не замечая, как целая династия человеческих судеб была заживо расщеплена на атомы. Люди всё так же спешили на ранние лекции в университет, на борцовском ковре тренировались новые студенты, а в кофейне на углу квартала привычно пахло свежей выпечкой и крепким обжаренным кофе. Мир функционировал идеально чисто, без сбоев. Джисон сидел на пустынной набережной реки, подставив лицо ледяному, режущему ветру, и до белых костяшек прижимал к груди старый борцовский дневник Феликса. На белых страницах четко были видны синие чернила, доказывая, что фотографическая память его друга осталась непогрешимой и чистой до самого последнего вздоха. Джисон зажмурился, и в свисте зимнего шторма ему на секунду послышался знакомый, мягкий и такой родной смех. Феликс освободился, уничтожив своего преследователя, но для Джисона и Чонина этот огромный город навсегда остался мертвым, выжженным склепом. Из их собственной вселенной с мясом вырвали самую главную, незаменимую деталь, которую ни один, даже самый лучший хирург в этом проклятом мире больше никогда не сможет вернуть на место.

От автора: Спасибо за прочтение данной истории. Благодарю за то, что уделили время этой работе и вновь напоминаю: все совпадения случайны, фанфик является полностью выдуманным. До новых встреч!