Глава 4

Джисон порхал по запруженным утренним улицам Сеула, совершенно не чувствуя под собой ватных от усталости ног. Тяжёлая, удушливая ночь, проведённая на холодном полу в квартире Феликса, тонны пролитых чужих слёз и безумный, сокрушительный стрёкот фарфоровых осколков, разлетевшихся от удара об стену - всё это в секунду выветрилось из его головы, стоило экрану мобильного вспыхнуть короткой, каллиграфически выверенной строчкой от Ли Минхо. Сонная одурь отступила мгновенно, уступая место чистейшему, концентрированному адреналину влюблённости, который слепил глаза и заставлял сердце биться в сумасшедшем ритме. Хан бежал со всех ног, едва замечая удивлённые взгляды редких прохожих, и буквально влетел внутрь элитной, залитой мягким приглушённым светом кофейни на окраине квартала, где пахло дорогими зёрнами обжарки, корицей и едва уловимым, стерильным глянцем.

Сердце сделало оглушительный кульбит и намертво застряло где-то в районе перехваченного дыханием горла: за дальним столиком у панорамного окна, безупречно вписываясь в элегантный интерьер из тёмного дерева, уже сидел статный, пугающе невозмутимый Минхо. Он как раз делал первый, неторопливый и аристократичный глоток своего горячего американо, выглядя так, словно сошёл со страниц глянцевого журнала. Джисон расплылся в широкой, немного глуповатой улыбке, на ходу наспех заказал у стойки первый попавшийся в меню напиток и почти рухнул на стул напротив хирурга, взволнованно и судорожно накручивая на палец прядь своих растрёпанных, пушистых кудрявых волос.

- Привет. Как рука? - холодно, без единой лишней эмоции произнёс Минхо, плавно вытягивая свои длинные, хирургически идеальные руки на деревянной поверхности стола и останавливая пальцы в какой-то паре сантиметров от раскрытых ладоней Джисона, словно дразня его этой близостью.

Хан на секунду замер от такой оглушительной, неподготовленной близости, чувствуя, как по венам разливается сладкий жар. Его затуманенный бессонницей мозг выдал короткое замыкание, но в чувства парня быстро привёл подошедший официант, бесшумно подавший ему высокий стакан латте с карамелью. Хани судорожно сделал большой глоток, обжигая язык приторной пеной, и снова преданно, во все глаза уставился на мужчину, ловя каждое движение его длинных ресниц.

- Всё хорошо с рукой... зажила отлично. Видимо, у меня был просто прекрасный хирург, - Джисон смущённо хихикнул, чувствуя, как щёки заливает густой, девичий румянец, выдающий его с потрохами. - Я, если честно, до сих пор шрам по вечерам разглядываю в зеркале. Швы такие аккуратные, тонкие, будто их не человек накладывал на живую плоть, а какой-то безумный ювелир.

- Это моя работа, Хан. Анатомическая точность - базовый навык для того, кто держит в руках скальпель, - Минхо едва заметно повёл бровью, окинув Джисона ленивым, сканирующим взглядом, в котором сквозило холодное превосходство. На его породистом лице не дрогнул ни один мускул, но он не убрал руки со стола, позволяя младшему гипнотизировать свои ладони. - Но ты выглядишь паршиво. Черные, почти траурные круги под глазами. Трясущийся голос. Твои зрачки расширены. Ты уверен, что реабилитация прошла успешно и тебя действительно ничего не беспокоит?

- О, нет-нет! Меня вообще ничего не беспокоит, физически я абсолютно здоров! - Джисон замахал руками, отчаянно пытаясь казаться бодрым, весёлым и безумно интересным собеседником, готовым на всё ради секундной улыбки этого ледяного бога. Хан на секунду замялся, но бессонная ночь и эмоциональный перегруз взяли своё, заставляя его проболтаться о том, о чём стоило бы молчать. - Я просто... я всю ночь просидел у своего друга Феликса. Представляете, он устроил жуткую истерику на ровном месте. Придумал себе какого-то преследователя, кричал, плакал, утверждал, что к нему в квартиру кто-то подбросил серую фарфоровую кружку с надписью «Погрешность»! Он до того обезумел от этой паранойи, что под утро со всей дури швырнул её в стену, расколотив в мелкие дребезги. Мне пришлось полночи вытирать его слёзы и слушать этот бред, пока он не успокоился. Но сейчас это совершенно неважно! Доктор Ли, я так удивился вашему сообщению. Вы ведь обычно такой занятой, вечно на операциях. Я думал, вы обо мне и не вспомните после выписки. Может прогуляемся на набережной в ближайшие дни?

Минхо слегка наклонил голову набок, и в его кошачьих, обжигающе темных глазах промелькнула едва уловимая, сытая усмешка хищника, который точно знает, на какую глубину заглочена наживка его сумасшедшим коллегой. Слова Джисона были бесценной информацией, подтверждающей, что капкан Хёнджина сработал идеально, и серый фарфор выполнил свою задачу. Минхо поднёс чашку к губам, делая ещё один неторопливый глоток, и ответил с мягким, но едва ощутимым энтузиазмом, искусно удерживая Джисона на безопасной, но мучительной дистанции:

- График действительно плотный. Но сегодня утром одна сложная пластика сорвалась в последний момент. Мой коллега, Хван Хёнджин, взял на себя часть утреннего обхода и бумажной волокиты, так что у меня образовалось неожиданное свободное окно. И я подумал... почему бы не узнать, как поживает мой самый шумный и непослушный пациент. Ты ведь так громко благодарил меня в день выписки, что у меня до сих пор, кажется, звенит в ушах.

Джисон вспыхнул до кончиков ушей, готовый провалиться сквозь землю от стыда, но внутри него всё пело, взрывалось и праздновало победу. Влюбленный разум Хани напрочь позабыл о диком отсутствии сна и о том, что Феликс сейчас сидит один в пустой квартире, глотая слезы паранойи. Ослеплённый внезапной близостью, Джисон затаил дыхание и, повинуясь безумному порыву, медленно двинул свою ладонь по столу вперед. Его пальцы, всё ещё немного испачканные в незаметной керамической пыли от разбитой кружки, робко, едва ощутимо накрыли ладонь хирурга, пытаясь переплестись с ними в немом признании. Хан замер, готовый к тому, что его сейчас жестко оттолкнут.

Но Минхо не убрал руку. Напротив, он ответил почти полной, пугающей взаимностью. Его длинные, холодные пальцы мягко повернулись навстречу, фиксируя ладонь Джисона в своей хватке, а большой палец хирурга медленно, размеренно и гипнотизирующе принялся поглаживать чувствительные костяшки пальцев своего бывшего пациента. Это движение было плавным, успокаивающим и одновременно собственническим, лишающим Джисона последних остатков воли.

- Набережная говоришь? - Минхо едва заметно улыбнулся самым краем губ, заставляя сердце Джисона пуститься вскачь, пока его пальцы продолжали ласкать чужую кожу. - Возможно, Хан Джисон. Я подумаю над твоим предложением прогуляться. Но только если ты пообещаешь мне сегодня же вернуться домой и хорошенько выспаться. Мне не нравится, когда мои бывшие пациенты выглядят так, будто их переехал грузовик. Пей свой латте, пока он не остыл.

Джисон согласно и часто закивал, глупо улыбаясь и абсолютно, бесповоротно теряя связь с реальностью под монотонные, ласкающие движения пальцев Минхо. Бабочки в его животе ураганом выжигали любые здравые мысли, стирая из памяти испуганное лицо Ликса.

- Мне искренне жаль твоего друга, Джисон, - вкрадчиво, с непривычной, пугающе мягкой интонацией вдруг произнёс Минхо, и его большой палец на секунду замер, сильнее вдавливаясь в чувствительную кожу на костяшках Хана. - Психика - невероятно хрупкий, филигранный механизм. Достаточно одной микроскопической погрешности, одного перегруза от учёбы или скрытой травмы, чтобы вся система полетела к чертям. Я каждый день вижу на операционном столе, как человеческое тело сдаётся под натиском болезней, но видеть, как сдаётся и рассыпается на куски чей-то разум... Это страшно. Я даже представить не могу, как бы я чувствовал себя на его месте. Наверное, это сущий ад - просыпаться в собственной квартире и не знать, можешь ли ты верить своим глазам и своей памяти.

Джисон слушал его, едва сдерживая судорожный вздох, и чувствовал, как внутри всё окончательно плавится и затапливается горячей волной обожания. Эта внезапная, глубокая эмпатия, проявившаяся в обычно ледяном, циничном хирурге, казалась глупевшему от любви Хану высшим проявлением благородства и зрелости. Минхо так искусно располагал его к себе этой напускной, кинематографичной жалостью, что Джисон, и без того до макушки утопавший в бездонных, затягивающих тёмных глазах мужчины, был готов прямо сейчас продать душу за один только этот понимающий взгляд. Он преданно ловил каждое слово хирурга, заворожённо кивая и покорно поддакивая, полностью растворяясь в чужой, умело сплетённой лжи.

- Да, доктор Ли... Вы абсолютно правы, это именно то, что я чувствовал всю ночь! - горячо зашептал Джисон, подаваясь ещё ближе через стол, совершенно позабыв о том, как Феликс умолял его не верить фальшивым сообщениям. - Ему действительно нужна помощь специалистов, правда? Он ведь всегда был таким... идеальным, всё помнил, а сейчас кричит из-за какой-то серой посуды. Я так испугался за него. Но вы так тонко всё понимаете... Мне так повезло, что вы оказались рядом именно сегодня.

Минхо едва заметно, сыто улыбнулся самым краем губ, аккуратно перехватывая ладонь Джисона поудобнее и слегка сжимая её, закрепляя свой абсолютный контроль над разумом мальчишки. В этот самый момент, Минхо, отпустив ладонь Джисона, напечатал короткое сообщение Хёнджину: «Белка обезврежена. Он и правда глупыш.»

***Тем временем Феликс, окрылённый и буквально воскрешённый из пепла твёрдыми, отрезвляющими словами Чонина, быстрыми, решительными шагами возвращался к своему дому. В его груди, где ещё час назад метался затравленный зверь паранойи, теперь разгорался упрямый, злой и холодный огонёк мотивации. Официант вернул ему веру в себя, заставил вспомнить, что его фотографическая память - это не фальшивка, а карающий меч, способный вывести любого кукловода на чистую воду. В его спортивной сумке, надёжно прижатая к борцовскому трико, лежала плотная картонная коробка с двумя беспроводными скрытыми камерами ультравысокого разрешения - его личное оружие возмездия. Шагнув в подъезд, Феликс почти физически ощутил, как стены вокруг сдавливают его, но страх отступил перед диким желанием докопаться до истины. Он быстро поднялся на свой четвёртый этаж, запер тяжёлую дверь на привычные два оборота и без промедления принялся за работу.

Установку техники он начал с самого критического узла - мрачной и подозрительно тихой лестничной площадки. Сдерживая нервную дрожь в пальцах, Феликс аккуратно закрепил крошечный объектив первой камеры в тёмном углу возле своей двери, замаскировав его под старую распределительную коробку, так, чтобы в объектив хирургически точно попадала вся зона пролёта и любой, кто попытается коснуться ручки его замка. Вторую камеру он установил в святая святых своего дома - в спальне, закрепив её на книжной полке прямо возле изголовья собственной кровати. Теперь его сон и его прихожая находились под круглосуточным цифровым конвоем. Однако, когда Феликс сел на постель с планшетом, пытаясь синхронизировать устройства через приложение, система неожиданно начала сбоить. Цифровой индикатор бесконечно крутился, выдавая ошибку подключения, сеть то пропадала, то заменялась странными помехами, словно какая-то невидимая, могущественная сила на пятом этаже через свои серверы отчаянно и яростно не хотела, чтобы парень подключал эти чёртовы камеры. Соединение срывалось раз за разом, заставляя Феликса лихорадочно перезагружать интерфейс и вводить новые шифры. Но это сопротивление техники волновало его меньше всего; упрямый борцовский инстинкт требовал завершить приём до конца, и спустя сорок минут изнурительной борьбы экраны наконец синхронно мигнули, выведя на дисплей чистую, чёрно-белую трансляцию его реальности. Капкан для сталкера был взведён.

Время потянулось мучительно долго, превращая секунды в вечность. Сеул за окном медленно погружался в сизые, тяжёлые сумерки, а на экранах ничего не происходило - коридор и спальня оставались абсолютно пустыми, стерильными и тихими. Глаза Феликса невыносимо резало от дикой бессонницы, веки наливались свинцом, но он упорно сжимал в ладони смартфон, гипнотизируя взглядом углы прихожей и запертую дверь. Полчетвёртого утра. Самое критическое время. Феликс затаил дыхание, вслушиваясь в мертвенную тишину дома, готовый в любую секунду сорваться с кровати и дать преследователю яростный, борцовский отпор. Но стрелка часов беззвучно перешагнула отметку в четыре утра. Затем - в пять. На лестничной площадке не раздалось ни единого шороха, вопреки ожиданиям Феликса. Дверная ручка не шелохнулась ни на миллиметр. Камеры беспристрастно фиксировали девственную, мирную пустоту его комнат.

Впервые за долгие, изнурительные дни Феликс почувствовал, как железный обруч, стягивавший его грудную клетку, наконец-то ослаб, позволяя лёгким сделать глубокий, полноценный вдох. Дикое, изматывающее напряжение отступило, оставляя после себя приятную, свинцовую слабость. Чонин был прав. Камеры сработали как невидимый щит, испугав сталкера, или же вся эта чертовщина действительно была лишь результатом его безумного переутомления. Феликс блаженно закрыл глаза, утыкаясь носом в подушку, и мгновенно провалился в глубокий, чистый и спокойный сон без кошмаров - первый настоящий сон за последние дни. Его тело и разум полностью расслабились, отдаваясь спасительному отдыху.

Он проснулся поздно утром от мягких солнечных лучей, заливавших спальню. На часах было одиннадцать. Феликс потянулся, чувствуя себя невероятно отдохнувшим и бодрым, словно заново родившимся. На губах сама собой скользнула лёгкая улыбка. Он взял телефон, в ускоренном режиме проверил архив записей за всю ночь - всё было идеально чисто, ни одной склейки, ни единого подозрительного движения. С лёгким сердцем парень поднялся с постели, накинул домашний халат и пошёл на кухню, чтобы приготовить себе нормальный, полноценный завтрак. Напряжение ушло, мир снова казался правильным, предсказуемым и безопасным. Феликс открыл верхний шкафчик над раковиной, чтобы достать свою любимую синюю кружку, без излишеств. И в эту секунду вся кровь в его жилах превратилась в ледяное крошево, а сердце с размаху врезалось в рёбра и остановилось.

Шкафчик был пуст..почти. Его любимой синей кружки там не было. Вместо неё на полке ровными, хирургически идеальными рядами стояли шесть абсолютно одинаковых, серых фарфоровых кружек со сколами на ободках. Они были расставлены по линейке, ручками в одну сторону - точно так же, как Феликс всегда расставлял свои вещи.

Парень отшатнулся, шумно, со свистом втягивая воздух, пока в его голове со страшным грохотом рушились последние остатки реальности. Дрожащими руками он выхватил телефон, открыл приложение камер и лихорадочно перемотал запись на ночные часы, выставляя ускоренное воспроизведение. Экран мигал кадрами: вот Феликс спит в спальне, вот пустой коридор... Никто не заходил в квартиру. Ни одна дверь не открывалась. Камеры всю ночь показывали идеальный покой. Но серые кружки стояли в шкафу. Прямо сейчас. Реальные. Материальные. На их донышках, выведенные каллиграфическим почерком, чернели одинаковые, сводящие с ума слова: «Погрешность».

Как же все так получилось? Хёнджин, давно имея дубликат ключей, проник в квартиру Феликса не ночью, а вчера днём, когда Феликс уходил в кофейню и покупал технику. Хёнджин знал, что парень точно поставит камеры, доверившись не особо сообразительному и изобретательному товарищу, поэтому он просто расставил эти шесть серых чашек в шкафчик заранее, до того, как Феликс вообще включил свои объективы. Феликс вчера вечером просто не заглядывал в этот шкаф, уверенный, что там его синяя кружка. Хёнджин хирургически точно рассчитал психологию жертвы: дать Феликсу расслабиться, дать ему поверить, что камеры его спасли, и заставить его утром обнаружить, что сталкер переписал его реальность ещё до того, как Феликс попытался защититься.

Феликс судорожно зарылся ладонями в собственные волосы на висках, впиваясь пальцами в кожу так крепко, что под ногтями запульсировала острая, отрезвляющая боль, но даже она не могла заглушить этот нарастающий, удушливый гул в ушах. Из его груди вырвался надрывный, задушенный, полный потустороннего отчаяния плач. Камеры работали всю ночь, они подтвердили, что в дом никто не входил, но мир вокруг него изменился сам собой. Его феноменальная, когда-то идеальная фотографическая память окончательно и безвозвратно превратилась в его личного палача. Если техника доказывает, что в квартиру никто не проникал, а в шкафу вместо одной синей кружки стоят шесть серых - значит, он сошёл с ума. Он сам их туда поставил. Сам купил. Сам подписал. Его разум мёртв.

А этажом выше, в стерильной роскоши пентхауса на пятом этаже, Хван Хёнджин заворожённо смотрел на экран планшета, где Феликс бился в конвульсиях истерики на кухонном полу. Хирург ласково погладил механическую бабочку и прошептал темноте:

- Идеально. Ликси..сходишь с ума, не так ли?..

***

У безумия, как оказалось, был не только вес, но и пугающая геометрическая прогрессия.

Дрожащими, мокрыми от холодного пота и слёз пальцами Феликс схватил телефон, едва не выронив его на пол. Экран скользил под ладонями, покрываясь мутными разводами. Парень открыл контакты и начал судорожно, лихорадочно пролистывать телефонную книжку вверх и вниз, вглядываясь в буквы сквозь пелену застилавших глаза слёз. Он искал Чонина. Именно Чонин вчера стал его спасительной соломинкой, единственным якорем в шторме паранойи. Именно этот улыбчивый официант заставил его поверить, что его фотографическая память непогрешима, подбил купить эти чёртовы камеры и замотивировал бороться. А они не защитили его. Камеры предали его, зафиксировав пустоту и подтвердив его абсолютное, неизлечимое сумасшествие.

Феликс перебирал номера снова и снова, до боли стирая подушечку большого пальца о стекло, но телефонная книга упрямо выдавала звенящую в ушах пустоту на букву «Ч». Имени Ян Чонина там больше не было. Не было ни вызовов, ни переписок, ни единого цифрового следа. Будто его стёрли из самой памяти смартфона, как ненужную, ошибочную строчку кода.

Задыхаясь от нарастающего, леденящего ужаса, Феликс зажмурился до цветных пятнышек в глазах, заставляя свой расколотый мозг выдать правильные цифры. Феноменальная память не подвела его и в этот раз, сработав с точностью швейцарских часов: он чётко, до последнего символа вспомнил заветный номер друга, который так часто высвечивался на экране. Закусив губу до крови, он набрал его вручную, тяжело, хрипло дыша прямо в динамик, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле, ломая рёбра. В трубке повисла мертвая, вакуумная тишина, а затем вместо родного, мягкого голоса раздался бездушный, металлический и леденящий душу автоматический голос оператора: «Вызываемый абонент заблокировал вас, или данного номера не существует. Пожалуйста, проверьте правильность набора».

Телефон с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев на паркет. Феликс закричал - громко, дико, ломая голос на сиплый фальцет, не в силах больше выносить этот извращённый, выворачивающий внутренности кошмар. Он судорожно, в каком-то животном, слепом беспамятстве начал натягивать на себя первые попавшиеся под руку вещи, путаясь в штанинах джинсов и рукавах толстовки. Его колотило в такой дикой лихорадке, что металлические молнии не поддавались, а шнурки кроссовок завязывались в уродливые, намертво стянутые узлы. Единственная мысль, горевшая адским пламенем в его сознании, гнала его прочь из этого серого фарфорового склепа. Он должен был отыскать Чонина сам. Лично. Посмотреть ему в глаза, схватить за плечи и услышать, что всё это - просто дурной сон, затянувшаяся шутка, что угодно, только не крах его собственного рассудка.

Феликс пулей вылетел на улицу, почти не помня, как закрыл дверь и провернул ли вообще ключ, а не запихнув его сразу после выхода из квартиры в карман. Он бежал в кофейню на дрожащих, подкашивающихся и совершенно ватных ногах, спотыкаясь о неровности тротуара, ловя ртом морозный, колючий воздух Сеула и едва не врезаясь в редких утренних прохожих. Люди удивленно и брезгливо оборачивались ему вслед, но Феликс ничего не видел вокруг себя, кроме яркой неоновой вывески на углу квартала. Его глаза, воспалённые от многодневного стресса, практически не могли сфокусироваться, картинка двоилась, а огромные мешки под глазами казались налитыми свинцом, сокрушительно тяня всё лицо вниз, к сырой земле.

Он буквально снёс входную дверь, с грохотом ворвавшись в залитый блеклым утренним, уже почти обеденным солнцем зал, где безмятежно пахло свежей выпечкой, корицей и обжаренными зернами кофе. За стойкой, вместо привычного Чонина, стоял незнакомый, безупречно причесанный парень. Феликс, тяжело, со свистом дыша и едва удерживаясь на ногах от накатившей дурноты, бросился прямо к нему через весь зал, с размаху хватая ошарашенного сотрудника за воротник фирменного фартука:

- Где Чонин?! Ян Чонин, который работал здесь вчера утром! Позовите его, умоляю, он мне нужен, он должен быть здесь! - его голос сорвался на отчаянный, жалобный крик, заставив редких посетителей за столиками испуганно обернуться.

Что было ещё хуже - Чонина там не просто не оказалось в этот утренний, почти обеденный час. На крики и шум из подсобного помещения быстро вышел управляющий кофейни, а за ним подтянулся и остальной персонал. Но вместо злости или раздражения, они все смотрели на Феликса с каким-то искренним, глубоким и от этого еще более пугающим, траурным сочувствием. Они аккуратно, но настойчиво отстранили его трясущиеся руки от воротника баристы, и администратор, заглядывая в остекленевшие, полные слез глаза Феликса, произнес то, что окончательно, с корнем вырвало последнюю живую нить, связывающую его с реальностью:

- Молодой человек, успокойтесь, пожалуйста. В нашем заведении никогда, с самого дня открытия, не работал и не числился человек по имени Ян Чонин. У нас вообще нет сотрудников с такими именами фамилиями.

Феликс покачнулся, словно от физического удара под дых, чувствуя, как пол под ногами начинает медленно вращаться, уходя куда-то вбок.

- Нет..нет, это ложь! - Феликс затряс головой, впиваясь ногтями в ладони до белых костяшек. - Он сидел со мной вот за этим столиком! Вчера утром! Он гладил меня по спине, он принес мне двойной эспрессо! Он говорил со мной! Вы все врете!

Администратор вздохнул, переглянулся с баристой и сделал шаг ближе, понижая голос до доверительного, жалостливого шепота, который окончательно добивал жертву:

- Феликс, верно? Мы помним вас, вы наш частый гость. Но вчера утром... вы пришли сюда один. Вы заказали двойной эспрессо, сели у окна и почти два часа сидели в абсолютном одиночестве. Вы... вы плакали, и очень громко разговаривали сами с собой, жестикулировали, смотрели на пустое место рядом. Мы просто не стали вас беспокоить, подумали, что у вас тяжелый период. Пожалуйста, присядьте, вам нужно выпить воды.

Мир вокруг Феликса рухнул со страшным, беззвучным грохотом, погребая его под обломками собственного Я. Разум гениального, высокоинтеллектуального кукловода на пятом этаже их жилого просчитал этот эндшпиль с хирургическим совершенством. Хёнджин заранее, еще прошлым вечером, занес владельцу и персоналу кофейни баснословную, колоссальную сумму наличных, заставив их до последнего слова выучить этот стерильный, жестокий спектакль, подтверждающий «безумие» парня. А номер Чонина хирург лично стер из базы данных оператора и удалил из телефона Феликса через удаленный доступ к сети, пока тот спал, предварительно уволив, щедро оплатив молчание и запугав самого официанта до такой степени, что тот уехал из города в тот же час..или он остался?

Ловушка захлопнулась с глухим, окончательным, металлическим щелчком. У Феликса больше не было улик. Не было друзей, готовых прийти на помощь. Не было памяти, которой он мог бы верить хотя бы на долю процента. Он стоял посреди залитой солнцем кофейни, глядя перед собой абсолютно мертвыми, остекленевшими глазами, пока по его бледным, осунувшимся щекам беззвучно катились слёзы полного, безоговорочного поражения. Его фотографический разум, его карающий меч и главная гордость, окончательно капитулировал перед лицом этой жестокой реальности. Он сдался. Он поверил в то, что его безупречный мозг неизлечимо болен, и он сам выдумал Чонина от одиночества и страха.