Глава 3

Ночь превратилась в бесконечный, удушливый кошмар, запертый в четырех стенах квартиры на четвертом этаже. Джисон приехал так быстро, как только смог, и все эти долгие, предрассветные часы кухонный стол Феликса служил алтарем для его разрушающегося рассудка. Парень сидел на полу, намертво вцепившись в колени своего единственного друга, и из его груди нескончаемым, грязным потоком рвались такие слова, которые утонченный, вежливый Феликс никогда прежде не использовал в своей речи - хриплые проклятия, злые, яростные ругательства, смешанные с горькой, уродливой пеной отчаяния. Джисон безропотно сидел рядом, позволяя Ликсу пачкать слезами свои колени, раз за разом послушно вытирая соленые реки безысходности с его горящих щек, пока Феликса колотило в настоящей лихорадке. Пик этой безумной истерики наступил под утро, когда Феликс, не выдержав давящего, молчаливого взгляда треклятой серой чашки, вскочил на ноги с диким, звериным воплем. Он схватил со стола этот несчастный кусок фарфора весом в триста пятнадцать граммов и, вложив в замах всю силу своего тренированного борцовского плеча, с размаху швырнул его в стену противоположного коридора.

Момент крушения прозвучал в предрассветной тишине оглушительным, сокрушительным взрывом. Серая фарфоровая плоть чашки встретилась с твердой стеной, издавая пронзительный, звенящий крик, и в ту же секунду разлетелась на сотни хищных, искрящихся в полумраке осколков. Керамическая пыль белым облаком взметнулась в воздух, точно прах сожженного заживо завета, а острые, рваные лезвия фарфора брызнули во все стороны, впиваясь в плинтуса и царапая паркет. Слово «Погрешность», выведенное каллиграфической рукой на дне, раскололось ровно надвое, превращаясь в бессмысленные обрубки букв, навсегда погребенные под слоем грязной пыли. Этот акт яростного вандализма принес Феликсу секундное, судорожное облегчение: чудовище было уничтожено, его оскаленная пасть раздроблена в труху. Естественно, после такой изнурительной, психопатической ночи идти утром в университет было настоящим приговором - под глазами Феликса залегли черные синяки, а руки продолжали мелко, подконтрольно дрожать. Но дикий, липкий страх остаться в одиночестве, один на один с пустыми комнатами, которые теперь казались ему сквозным коридором для преследователя, заставил его буквально умолять Хана задержаться. Феликс кое-как, захлебываясь остатками слез, уговорил Джисона побыть с ним еще немного, хотя второй был совсем не рад этой перспективе - он смертельно устал, его клонило в сон, и глубоко внутри всё еще тлела горькая, колючая обида за то ночное сообщение, содержание которого до сих пор стояло между ними невидимой стеной.

А в это же самое время ровно этажом выше, в стерильной, пугающей роскоши пентхауса на пятом этаже, разворачивался настоящий, немой драмтеатр, наполненный чистым, концентрированным безумием мании контроля. Хван Хёнджин не смыкал глаз всю ночь; он маниакально, до скрежета зубов ревновал, сжимая в побелевших пальцах матовый планшет, где на черно-белом экране чужая, грязная фигура Хана смела прикасаться к его совершенному, неприкосновенному Феликсу. Железный самоконтроль, которым Хван так гордился на работе, трещал по швам: он тяжело, прерывисто дышал, его грудная клетка ходила ходуном под дорогой шелковой рубашкой, а в глазах плескалась опасная, темная бездна. В какой-то момент, не выдержав вида того, как Джисон гладит Феликса по плечу, Хёнджин с глухим рычанием наотмашь резанул ладонью по дубовому столу, едва не смахнув драгоценную латунную шкатулку, а затем нервно зарылся длинными пальцами в темные волосы на висках, сжимая их у корней до резкой боли. Ему нужно было, чтобы этот щекастый бельчонок убрался немедленно, ведь присутствие посторонних ломало весь его идеальный план по изоляции жертвы. Дрожащими от едва сдерживаемой ярости руками Хёнджин выхватил телефон, набрал Минхо и, когда в трубке раздался спокойный голос друга, заставил себя говорить подчеркнуто медленно, неестественно тихо и ровно, хотя внутри него все буквально взрывалось и срывалось на безумный крик, а голос в конце фразы предательски, слабо дрогнул:

- Минхо.. Пожалуйста, забери Хана из квартиры снизу прямо сейчас. Он засиделся. Придумай что-нибудь, выпей с ним кофе, увези на другой конец города... Мне нужно, чтобы там никого не было. Пожалуйста!

На другом конце провода Минхо еле слышно вздохнул, промямлив что-то вроде согласия, но обещая потом напомнить ему про этот должок.

Спустя десять минут в гнетущей тишине полутемной кухни на четвертом этаже резко и неестественно громко завибрировал телефон Джисона, заставив обоих парней вздрогнуть. Хан, до этого вяло и с явным трудом слушавший приглушенные всхлипы Феликса, мгновенно изменился в лице, стоило ему вытащить мобильный и взглянуть на светящийся экран. Вся его сонная усталость, тяжесть в теле и накопленная за ночь обида испарились в долю секунды, уступая место детскому, восторженному неверию в происходящее. Дрожащими от неописуемого, фанатичного счастья руками он буквально ткнул дисплеем в лицо Феликса, едва не задев его нос:

- Ликс... Ликс, посмотри! Боже, ты видишь это своими глазами?! Это Минхо! Сам Ли Минхо написал мне в личные сообщения! Он... он зовет меня выпить кофе прямо сейчас, говорит, у него выдалось свободное утро между сложными операциями и он хочет развеяться в моей компании!

Джисон подскочил с пола, словно заведенный, его округлившиеся глаза горели сумасшедшим, лихорадочным блеском, полностью ослепляя его рассудок. Ему до невозможности вскружило голову это внезапное, свалившееся с неба внимание от человека, который раньше вообще не замечал его существования, проходя мимо в больничных коридорах как мимо пустого места. Хан вихрем закружился по прихожей, судорожно пытаясь пальцами поправить растрепанные после бессонной ночи волосы, и даже не слушал отчаянные, тихие, почти умоляющие просьбы Феликса остаться еще хоть на полчаса. Он не находил в этом резком, спонтанном приглашении посреди раннего утра ничуть странного, ведь влюбленный разум Хани напрочь позабыл о диком отсутствии сна и здравом смысле. Он буквально порхал, натягивая куртку и обуваясь, абсолютно уверенный, что летит навстречу своей долгожданной «судьбе», и оставил Феликса одного, закрыв за собой дверь.

Феликс так и остался сидеть на полу кухни среди разбросанных, зловеще сверкающих в утреннем свете осколков серого фарфора, не в силах даже пошевелиться. В его голове, в отличие от ослепленного мимолетными эмоциями друга, в этот момент со скрипом, но с сокрушительной точностью закрутились безупречные шестеренки его феноменальной, фотографической памяти. Парень, обладающий пугающей способностью запоминать любые мелочи и выстраивать из них логические цепочки, без труда смог сложить один плюс один, и от полученного результата по его спине пробежал настоящий ледяной пот. Сначала странные, зашифрованные сообщения с его собственного телефона, которые он физически не мог написать, затем чужая кружка с каллиграфической надписью «Погрешность» на его идеально чистом столе, а теперь - тот самый Минхо, не объявлявшийся с момента проведения операции, внезапно, словно по щелчку невидимых пальцев, выдергивает Джисона из запертой квартиры именно тогда, когда Феликс был на грани полного ментального краха. Капкан больше не скрывался в тени; Феликс отчетливо почувствовал, как невидимая, холодная рука кукловода медленно, но верно обрезает последнюю живую нить, связывающую его с внешним миром, оставляя его в абсолютном, звенящем и смертельно опасном одиночестве.

Феликс судорожно зарылся ладонями в собственные волосы на висках, впиваясь пальцами в кожу так крепко, что под ногтями запульсировала острая, отрезвляющая боль, но даже она не могла заглушить этот нарастающий, удушливый гул в ушах. Ему было невероятно, до панической дрожи в коленях страшно от мысли, что он, всегда такой собранный, педантичный и гордящийся своим безупречным разумом, за какие-то пару дней превратился в беспомощного бытового инвалида в стенах собственной квартиры. Пытаясь спасти остатки рассудка, он судорожно цеплялся за любые, даже самые глупые рациональные объяснения: может, эта проклятая фарфоровая кружка всё-таки не была чьим-то зловещим вторжением, а явилась результатом его собственной ошибки? Он ведь мог забегаться между изнурительными тренировками и бесконечными лекциями, закрутиться, просто забыться в этой вечной сеульской суете. В конце концов, Феликс с детства имел одну глупую, дурацкую привычку - в спешке бросать абсолютно все подвернувшиеся под руку вещи в свою огромную спортивную сумку, даже не перебирая их и не глядя на то, что именно он туда кидает.

Мысли хаотично путались, сменяя друг друга, и это пугало сильнее всего, ведь память Феликса всегда была феноменальной - это было то, чем он по-настоящему дорожил, то, чем он всегда гордился перед окружающими. Его мозг работал как швейцарский хронометр: он мог без малейших усилий вспомнить вчерашний рекламный постер на платформе метро до самых мелких деталей, текстуры бумаги и количества неоновых букв, хотя увидел его впервые жизни, лишь мимолётом проходя мимо в душной толпе. Его разум никогда не совершал осечек. Но сейчас, сидя на холодном кафеле, он с растущим ужасом осознавал, что не может с абсолютной точностью вспомнить, какие именно кружки коллекционировала его родная мама - те самые чашки, что всегда, каждый божий день его детства стояли у него прямо на виду в родительском доме. Воспоминания расплывались грязными пятнами. Он помнил лишь образ далёкого дома: маме вроде бы безумно нравился исключительно нежный, изящный белый фарфор с аккуратно выведенными полевыми цветками по бокам. Ей никогда, ни при каких обстоятельствах не могло приглянуться это громоздкое, асфальтово-серое чудовище со сколотым краем и каллиграфической, леденящей душу надписью «Погрешность» на самом дне. О нет... Шестерёнки в его голове окончательно заклинило, выжигая систему изнутри, и Феликс, тихо заскулив, уткнулся лбом в колени, понимая самое жуткое: он точно, бесповоротно сходит с ума, и его собственная, когда-то идеальная память медленно и безжалостно пожирает его изнутри.

Вибрирование телефона выдернул его из этой темной бездны, заставив вздрогнуть. На экране вспыхнуло текстовое сообщение от Джисона, и каждая строчка там сочилась легкомысленным, ослепленным эйфорией восторгом: «Ликси, он такой классный! Прости, что я тебя оставил, но это судьба, понимаешь? Мы сидим в невероятном месте, и Минхо так на меня смотрит... А кружка - это мелочь, ты просто мог забыть, где её взял! Расслабься!» Феликс уставился на светящийся дисплей, чувствуя, как к горлу тяжелой, удушливой волной подступает едкий рвотный позыв, разъедающий внутренности, но от дикого истощения он так и оседает где-то глубоко в глотке сухим, горьким комком. Ну да, конечно... Самое подходящее время ходить на свидания и порхать от бабочек в животе, когда твой лучший друг на твоих же глазах заживо сходит с ума, захлебываясь в собственной паранойе. Предательство, завернутое в яркую обертку чужого счастья, ударило наотмашь, оставляя после себя выжженную пустыню.

Когда первая волна дурноты и горьких слез улеглась, Феликс принял единственное твердое решение: сегодня он не останется в этой проклятой квартире ни единой лишней минуты. Морщась от омерзения и непроизвольно содрогаясь всем телом, он кое-как, окровавленными, исцарапанными и предательски трясущимися руками собрал с пола острые осколки серого фарфора. Каждый раз, когда его взгляд натыкался на расколотые, разделенные мертвенной трещиной надвое буквы слова «погрешность», паника внутри него взрывалась с новой, сокрушительной силой, крича о том, что его жизнь вспорота чужим ножом. Кое-как закончив с грязной уборкой, Феликс заперся в ванной и принял ледяной, обжигающий кожу душ. Колючие струи воды били по лицу, но даже они не могли смыть стойкое, въевшееся под кожу ощущение чужого, липкого присутствия. Кое-как позавтракав чем-то совершенно безвкусным, что буквально застревало в сухом горле и никак не хотело лезть внутрь, он быстро, лихорадочно покидал вещи в сумку и почти пулей вылетел из квартиры, закрывая тяжелую дверь на привычные, выверенные до миллиметра два оборота ключа.

Оказавшись на улице, Феликс пошел в никуда, ведомый лишь инстинктом побега. Пытаясь спасти остатки веры в собственный разум, он на ходу отчаянно тренировал память: судорожно впивался взглядом в повседневные вещи - номера проезжающих машин, цвет вывесок, количество пуговиц на пальто прохожих - а затем закрывал глаза, стараясь идеально, до мельчайшего пикселя воспроизвести их в голове. И всё получалось. Всё работало безупречно, как и раньше. Мозг выдавал безупречные картинки. В его груди затеплилась дикая, безумная догадка: или это только переступая порог собственной квартиры, он становится ментальным калекой? Неужели сами эти четыре стены прокляты? Случайные прохожие на улицах Сеула таращились на него как на безумного инопланетянина - ну, по крайней мере, Феликсу в его воспаленном состоянии казалось именно так. Его глаза из-за жуткой нехватки сна никак не могли сконцентрироваться на объектах, картинка двоилась и расплывалась при каждом удобном случае, а огромные мешки под глазами стали почти черными, набрякшими, словно они имели физический вес и сокрушительно тянули всё его лицо вниз, к сырой земле.

Кое-как, шатаясь от усталости и едва переставляя ватные ноги, он доковылял до маленькой, знакомой кофейни на углу, которая всегда была его тихой гаванью. Упав на дальний стул у окна, он хриплым, сорванным голосом заказал двойной эспрессо, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Посетителей в этот ранний час почти не было, и Чонин - официант, с которым они крепко сдружились еще в тот самый день, когда Феликс только-только переехал в Сеул - воспользовался моментом. Он подошел отдать заказ, но, оценив мертвенную бледность лица Феликса, не ушел. Чонин осторожно присел на соседний стул и тепло, бережно погладил парнишу по напряженной, вздрагивающей спине, пытаясь вернуть его в реальность.

- Феликс..Ты сегодня такой невыспавшийся. Что с тобой? - тихо процедил Чонин, заглядывая в его лицо и отчаянно пытаясь сфокусировать блуждающий, испуганный взгляд знакомого на себе.

Феликс тяжело, словно его голова весила целую тонну, оторвал лоб от ладоней. Его глаза, подернутые мутной пеленой бессонницы, наполнились горячими, беззащитными слезами, и он посмотрел на Чонина с такой первобытной мольбой о спасении, что у официанта перехватило дыхание.

- Как тут выспишься, Чонин... Как тут вообще спать, когда вокруг происходит такая херня?! - голос Феликса сорвался на отчаянный, надрывный шепот, и плотину окончательно прорвало.

Чонин испуганно огляделся на пустой зал, придвинулся ближе и крепче сжал его плечо, чувствуя, как Феликса мелко, непрерывно трясет.

- Тише, тише, успокойся. Расскажи мне. Что случилось? У тебя проблемы в университете или на тренировках?

- Если бы... - Феликс судорожно сглотнул, его пальцы намертво вцепились в остывающий стакан с эспрессо. - Чонин, я теряю разум. Мой телефон... Он живет своей жизнью. Вчера вечером с моего аккаунта ушло жуткое, мерзкое сообщение Джисону. Я в этот момент тренировался, понимаешь? Телефон лежал далеко, я даже не смотрел в его сторону. Но Хани получил текст, где я смешаю его с грязью, где говорю, что он меня тянет на дно! Я пытался оправдаться, но в моем чате этого сообщения просто нет. Оно стерто. Или его там никогда не было для меня?..

Чонин нахмурился, в его глазах отразилось искреннее недоумение, смешанное с нарастающей тревогой.

- Может, это вирус? Хакерская атака? Сейчас крадут аккаунты пачками, спам рассылают...

- Я тоже так думал! - Феликс сорвался на глухой, удушливый всхлип, и из его глаз брызнули слезы. - Я заставил себя поверить, что это просто дурацкий сбой! Но сегодня, то есть вчера.. я пришел домой после ковра. Вся квартира была убрана, я точно все вычистил перед отъездом и за один день пребывания не успел нигде наляпать. И прямо посреди стола, на салфетке, стояла кружка. Чужая, Чонин. Тяжелая, серая фарфоровая кружка со сколом. Я никогда в жизни такую не видел. Я не принимал гостей, замки целы, окна закрыты. А на ее дне... Боже, на ее дне маркером было написано «Погрешность».

Чонин замер, его ладонь на спине Феликса заметно напряглась. Поэтичный, пугающий бред, исходящий от обычно рассудительного и спокойного парня, заставлял волоски на коже вставать дыбом.

- Кружка?.. Может, ты взял ее случайно в университете? Или на автопилоте привез от родителей? Ты ведь сам говорил, что твоя мама собирает фарфор...

- Моя мама собирает белый фарфор с полевыми цветами! - закричал Феликс, и его челюсть снова свело судорожным, болезненным спазмом, отчего зубы страшно заскрежетали в тишине кофейни. - Белый, понимаешь?! Не этот серый гроб со сколом! Моя память... Чонин, ты ведь знаешь мою память. Я помню чертов рекламный щит, который видел секунду назад на улице, до последней запятой! Но я не помню, как эта дрянь оказалась у меня на столе! И самое жуткое... Джисон. Как только он пообещал приехать ко мне, как только согласился помочь, ему пишет Ли Минхо. Тот самый хирург из элитной клиники. Выдергивает его из моей квартиры посреди раннего утра, зовет на свидание! Минхо, который в сторону Хани никогда даже не смотрел!

Феликс спрятал лицо в ладонях, и его плечи затряслись в беззвучных, изнуряющих рыданиях. Голос, срывающийся на сиплый хрип, разносился по полупустому залу, полному невидимых, затягивающихся капканов:

- Кто-то обрезает мои нити, Чонин... Кто-то ходит по моему дому, подбрасывает вещи, заставляет меня верить, что я сумасшедший бытовой калека, и отрезает меня от единственного друга. Я один. Я абсолютно один в этой пустоте, и мне кажется, что прямо сейчас этот монстр стоит у меня за спиной и дышит мне в затылок. Я схожу с ума!

Чонин молчал, бледнея с каждой секундой, не зная, как реагировать на этот концентрированный, сокрушительный поток первобытного ужаса. А в это время скрытый микрофон, вшитый Хёнджином в телефон Феликса, безупречно транслировал каждое слово этого надрывного диалога на пятый этаж, где хирург, слушая хриплый плач своего мальчика, уже делал очередную, финальную пометку напротив имени Чонина.

Чонин резко, отрезвляюще сжал его бледное плечо, спрятанное под тканью толстовки, заставляя Феликса вздрогнуть и силой вынырнуть из вязкого омута собственной истерики. Пальцы официанта вдавились в плотную ткань толстовки, возвращая парню осязаемое, земное чувство реальности, пока Чонин заглядывал в его воспалённые, полные слёз глаза.

- Феликс, послушай меня внимательно, - его голос звучал твёрдо, без тени сомнения, разбивая наэлектризованную панику в зале кофейни. - Тебе нужно поставить камеры. Поставить прямо сегодня. И внутри квартиры, и на лестничном пролёте рядом с дверью, чтобы раз и навсегда узнать, что за чертовщина вокруг тебя происходит. Я верю твоей памяти, Ликс. Доверяю ей больше, чем самому себе. Ты ведь помнишь, да?

Чонин намеренно решил возобновить в нём те воспоминания, которые доказывали непогрешимость его разума, возвращая Феликсу его главное оружие. Он подался вперёд, не отпуская чужого плеча:

- Помнишь прошлую осень? Когда сюда разом привалила огромная толпа клиентов, которые заказали чуть ли не половину всего нашего меню? Я метался между столиками, у меня горели заказы, я физически не успевал записывать за ними. А они, чёрты рогатые, вели себя по-хамски и принципиально не хотели повторять свои слова. Помнишь же, как ты подошёл к стойке и без единой запинки продиктовал мне весь их гигантский заказ до последнего десерта? Хотя слышал ты всё это точно так же быстро и мельком, как и я, просто стоя спиной у окна! Твой мозг - это идеальный компьютер... Ты не мог дать сбой просто так!

Чонин замолчал, всматриваясь в потемневшие зрачки друга, отчаянно пытаясь отыскать в Феликсе хотя бы крошечную искру надежды, вытащить его со дна этого ментального склепа.

Феликс замер, ловя ртом воздух, пока слова Чонина медленно, но верно ложились на израненную душу целительным пластырем. Шестерёнки в голове закрутились иначе, возвращая привычную, твёрдую опору. Он шмыгнул носом, стирая рукавом холодные слёзы со щёк, и посмотрел на официанта с затаённым дыханием:

- Хочешь сказать... что это точно не я схожу с ума?

Чонин молча, уверенно кивнул, не разжимая пальцев на его плече. В его взгляде была монолитная, абсолютная преданность.

- Я тебе верю.