Глава II. Отражение и пустота

Война закончилась. Это был факт, который «Ежедневный пророк» пережевывал каждый день на первой полосе, который обсуждали в каждом пабе, каждой гостиной, каждой семье. Для Уизли это слово — «закончилась» — было не просто фактом. Это был нож, которым им всем каждый день пытались отрезать часть прошлого, но рана никак не заживала и продолжала кровоточить.

Магазин «Всевозможные волшебные вредилки» на Косой Аллее снова открыл свои двери на второй день после Битвы. Джордж настоял на этом. «Фред бы хотел, чтобы мы работали», — сказал он тогда Молли сухим, неживым голосом. И они открылись.

Но магазин, который всегда был воплощением хаотичного веселья, взрывов смеха и розыгрышей, теперь напоминал музей. Витрина, когда-то пестревшая яркими, самодвижущимися экспонатами, теперь выглядела блекло. Плетеные шляпы-невидимки висели неподвижно, будто уставшие притворяться. Летающие жужжалки, которые раньше с визгом носились по залу, задевая покупателей за уши, теперь стояли на полках обесточенными, лишь изредка дергая крыльями в нервном тике.

Сотрудники — старые друзья, пришедшие на помощь — старались изо всех сил. Они громко здоровались, пытались шутить, предлагая пробники Перуанского порошка тьмы, но их голоса эхом разносились под сводами, не встречая ответного веселья. Потому что в центре зала, за кассой, стоял Джордж. И его улыбка, та самая знаменитая улыбка Уизли, которая могла осветить весь Лондон, исчезла навсегда.

Он управлял магазином с пугающей механистичностью. Проверял остатки, заказывал ингредиенты, разбирался с жалобами (хотя жалоб практически не было, потому что даже разозленные покупатели, видя его лицо, просто забирали товар и уходили). Но он перестал придумывать новинки. В его голове, где раньше постоянно роились идеи для новых розыгрышей, теперь была лишь одна мысль, и она не давала ему покоя ни днем, ни ночью.

Особенно мучительными были зеркала.

Джордж старался не смотреть в них. В магазине, где было полно блестящих поверхностей для примерки товаров, он всегда отворачивался. Но иногда взгляд падал случайно. И тогда он замирал. В отражении, там, где должно было быть его собственное лицо с пустой глазницей и шрамом, он видел Фреда. Фред стоял справа от него, как стоял всю жизнь. Он улыбался, подмигивал, шевелил губами, словно что-то говорил, но звука не было. Джордж мог стоять так минуты, глядя на призрака, пока кто-нибудь из продавцов не окликал его, и наваждение не рассеивалось, оставляя после себя лишь тошноту и дикую, разрывающую грудь боль.

Дома, в «Норе», было не легче. Чары расширения, наложенные на дом много лет назад, казалось, дали трещину. Комнаты стали меньше, потолки ниже, воздух спертым. Мать пыталась кормить его, пичкала супами и пирогами, но Джордж ел через силу, только чтобы она отстала. Отец говорил о крючкотворах из Министерства, о забавных магловских изобретениях, но его голос тоже звучал устало.

Гарри и Джинни часто заходили. Гарни, с его вечным чувством вины, смотрел на Джорджа с такой мукой, что тому хотелось провалиться сквозь пол. Рон, который после войны поступил в авроры, пытался быть бодрым, рассказывал о тренировках, о новых заклинаниях. Гермиона приносила книги, пытаясь найти какое-нибудь целительное заклинание для души. Но магия бессильна там, где разбито сердце.

А потом была Анджелина.

Она приходила в магазин часто. Сначала просто так, проведать. Потом все чаще и чаще. Анджелина была красивой, сильной и, что самое главное, она тоже знала Фреда. Она была его девушкой, его парой на Святочном балу много лет назад. Она помнила его улыбку, его шутки, его талант к квиддичу. В ней, как в живом зеркале, Джордж видел отсветы прошлого. Однажды вечером, когда магазин опустел, и Джордж сидел в подсобке, тупо глядя на коробку с удлинителями ушей, она пришла и села рядом. Молчание было долгим, но не тяжелым. Потом она взяла его за руку. И Джордж, впервые за долгие месяцы, почувствовал не боль, а что-то похожее на тепло. Он женился на ней через полгода. Молли плакала от радости, думая, что жизнь налаживается. Но это была не жизнь. Это был якорь, который Джордж бросил, чтобы его не унесло в штормовое море отчаяния. Анджелина стала его якорем, но он все равно продолжал тонуть.

А потом родился Фред.

Малыш был копией своего отца и дяди. Рыжий, как солнышко, с такими же живыми карими глазами. Джордж взял сына на руки в первый раз и с ужасом понял, что не чувствует ничего, кроме ледяного страха. Он смотрел на это крошечное личико и не видел его. Он видел другого Фреда. Того, который навсегда остался семнадцатилетним.

— Фред, — прошептал он тогда, и Анджелина, обессиленная после родов, улыбнулась, думая, что он рад.

Она не знала, что в этот момент Джордж разговаривал не с сыном, а с призраком.