Глава 13. Декабрь 2018 - Март 2019 - Июль 2019. Серена Каваларро

Две недели. Две недели с того дня, когда я сказала Римо: «Это конец». Когда я попыталась уйти из его квартиры в Канзас-Сити. Я думала, что смогу. Думала, что хватит сил вырваться из этого вихря — из его чёрных глаз, из его рук, которые жгли кожу, как клеймо.

Но он не дал.

Он запер дверь. Запер меня. Сказал: «Ты никуда не уйдёшь, Серена. Ты моя». И я осталась. На неделю. На ту неделю, когда мы дрались, мирились, занимались сексом, как в последний раз, и я снова верила, что это любовь, а не клетка. Он не отпускал меня никуда — ни в бургерную на смену, ни к Эне. Только он, я и его братья в этой квартире, пропахшей порохом и кофе.

Я вырвалась. В конце концов вырвалась. Когда он уснул после одной из тех ночей, я взяла нож из кухни — тот самый, которым он чистил оружие, — и порезала замок на двери. Убежала. К Эне. В нашу крошечную комнату, где пахло дешёвым шампунем и свободой. Я рассказала ей всё.

А теперь... теперь я сидела на краю той же ванны, в той же крошечной ванной, и смотрела на две полоски.

Беременна.

Беременна от Римо Фальконе.

Мои руки дрожали. Тест выпал из пальцев, упал на пол. Я уставилась на него, как на змею. Как это могло случиться? Мы использовали презервативы. Каждый раз. Но в ту последнюю ночь, после расставания, когда я пришла к нему «в последний раз», чтобы сказать «прощай», а он запер дверь... он был странным. Слишком уверенным. Слишком нежным. Он проколол его. Я уверена. Этот ублюдок проколол презерватив. Чтобы удержать меня. Чтобы я не смогла уйти.

Ярость хлынула, как волна. Я вскочила, схватила тест, сунула в карман куртки. Надела ботинки. Выбежала из комнаты. Эна была на смене — хорошо. Не хотела, чтобы она видела меня такой. Разъярённой. Готовой убить.

Я дошла до его квартиры пешком. Декабрьский ветер хлестал по щекам, но я не чувствовала холода. Только огонь внутри. Дверь была открыта — как будто он ждал. Я ворвалась внутрь, как ураган.

Римо стоял в гостиной. Савио и Адамо — маленькие — играли в какую-то видеоигру на диване. Нино сидел за столом с ноутбуком. Фабиано чистил нож у окна.

Все замерли, когда я вошла.

— Ты, ублюдок! — заорала я на Римо. — Ты сделал это нарочно!

Он не пошевелился. Только посмотрел на меня — спокойно, с той своей фирменной усмешкой.

— Кошечка...

— Заткнись! — я схватила ближайший стул — деревянный, тяжёлый — и метнула в него. Он уклонился.

Савио вскочил, Адамо пискнул. Нино медленно встал.

— Серена... — начал Нино, но я не дала ему договорить.

— Ты проколол его! Ты нарочно! Чтобы я не смогла уйти! — я вытащила тест из кармана и швырнула ему в лицо. Тест упал к его ногам, две полоски вверх.

Римо наклонился, поднял его. Посмотрел. Его глаза расширились — на секунду, но я увидела. Потом — улыбка. Настоящая. Безумная.

— Беременна...

— Да, беременна! От тебя! Ты запер меня, ты не дал уйти, ты сделал это! — я кричала, слёзы жгли глаза, но я не дала им упасть. — Ты монстр!

Нино оглянулся на братьев. Савио и Адамо сидели с открытыми ртами, не понимая.

— Идёмте, — сказал Нино тихо. — Это не наше.

Он взял Адамо за руку, Савио за плечо. Фабиано встал молча, кивнул Римо и вышел последним. Дверь закрылась за ними. Мы остались вдвоём.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Римо смотрел на меня — не отрываясь. Тест всё ещё в его руке.

— Серена... — сказал он тихо. — Это... это ребёнок. Наш ребёнок.

Я шагнула вперёд. Ударила его в грудь — кулаками, сильно.

— Ты нарочно! Ты хотел меня запереть! Навсегда!

Он не сопротивлялся. Только обнял меня — крепко, не давая вырваться.

— Да, — прошептал он мне в волосы. — Я хотел тебя навсегда. И теперь... теперь ты не уйдёшь. Потому что мы — семья. Но я не прокалывал презерватив, кошечка.

Я зарыдала — в его плечо, в его рубашку. Не от боли. От всего. От любви, которую не могла отрицать. От страха. От ярости.

Потому что он был прав.

Я не уйду.

Никогда.

***

Квартира Римо в Канзас-Сити была маленькой, но в те дни она казалась огромной. Римо, Нино и Фабиано уехали на «кровавые дела» — так они это называли. Ушли на рассвете, не сказав, когда вернутся. Только Римо перед уходом поцеловал меня в висок и сказал: «Не выходи из дома, кошечка. Ни шагу». Я кивнула. Не потому что боялась. Потому что знала: если выйду — он найдёт меня. Как всегда находил.

Остались мы вчетвером: я, Эна, Савио и Адамо.

Эна была со мной каждый день. Она взяла мои смены в бургерной — говорила, что «ты сейчас не должна стоять двенадцать часов на ногах, дура». Она приходила с пакетами из магазина: йогурты без сахара, свежие фрукты, витамины, которые я не хотела пить, но она заставляла. Она была мне не просто подругой. Она была сестрой. Настоящей. Той, которой у меня никогда не было в Чикаго.

Мы сидели на полу. На ковре лежали подушки, старые журналы и коробка с конструктором. Савио — девятилетний, уже серьёзный, с тёмными глазами Нино — сидел у окна и читал комикс. Адамо — шестилетний, с огромными любопытными глазами — устроился рядом со мной, прижавшись боком к моему животу, который уже начал округляться.

Он положил ладошку мне на живот — осторожно, как будто боялся сломать.

— А у тебя родится мальчик или девочка? — спросил он тихо, но с таким интересом, будто спрашивал про самую большую тайну мира.

Я улыбнулась. Положила свою ладонь поверх его.

— Не знаю, малыш. Пока не знаю.

Адамо нахмурился. Подумал.

— Надеюсь, девочка. Я буду её защищать.

Эна, сидевшая напротив с чашкой чая, фыркнула от смеха.

— Ого, Адамо, уже рыцарь? — поддразнила она.

Адамо кивнул очень серьёзно.

— Да. Если родится девочка, я буду её защищать. Как Римо защищает Серену и нас. Только лучше.

Я погладила его по голове.

— Ты уже хороший защитник, Адамо.

Он вдруг оживился. Глаза загорелись.

— Если родится девочка, то назови её Гермиона!

Я моргнула.

— Гермиона?

— Да! — он подпрыгнул на месте. — Как в Гарри Поттере! Она самая умная! И смелая!

Эна прыснула в кулак. Савио поднял голову от комикса и закатил глаза.

— Адамо, ты опять со своим Гарри Поттером...

Я рассмеялась.

— Нет, Адамо, я не буду называть её так. Я сама придумаю имя для дочери. Почему тебе нравится имя Гермиона?

Адамо задумался. Серьёзно, как взрослый.

— Потому что там есть буква «Г». Буква «Г» красивая. Она как... как гора. Или как гром. Сильная.

Я улыбнулась шире.

— Я могу назвать дочку именем, где есть буква «Г».

Адамо просиял.

— Правда?!

— Правда.

Савио отложил комикс. Подвинулся ближе.

— Например, Габриэль? — спросил он спокойно.

Я кивнула.

— Возможно. Габриэль — красивое имя.

Эна поставила чашку на пол и подмигнула Адамо.

— Есть много имён. Агата. Грета. Глория. Габриэлла. Можно даже Грейс — там тоже «Г».

Адамо подпрыгнул.

— Грета! Грета с буквой «Г»! И она будет как принцесса!

Савио хмыкнул.

— Принцессы не дерутся. А наша племянница будет драться. Как Серена.

Я посмотрела на него — на этого девятилетнего мальчика, который уже видел слишком много крови для своего возраста.

— Будет, — тихо сказала я. — И будет драться хорошо. Как все вы.

Адамо вдруг обнял меня за шею — крепко, по-детски.

— Я всё равно буду её защищать. Даже если она будет драться лучше меня.

Я прижала его к себе. Почувствовала, как слёзы жгут глаза.

— Я знаю, Адамо. Я знаю.

Эна смотрела на нас — молча, с теплом в глазах. Потом тихо сказала:

— Ты не одна, Серена. Мы все здесь. И этот ребёнок... он будет самым счастливым. Потому что у него будет сумасшедшая тётка и два маленьких рыцаря.

Я рассмеялась — сквозь слёзы.

— Сумасшедшая тётка и два маленьких рыцаря.

Адамо поднял голову.

— А если мальчик?

Я погладила его по щеке.

— Тогда он будет самым защищённым мальчиком в мире.

Савио кивнул — серьёзно, как взрослый.

— Мы не дадим ему в обиду. Никому.

Я прижала их обоих к себе. Адамо уткнулся носом мне в шею. Савио положил голову мне на плечо.

Эна встала. Подошла. Обняла нас всех троих.

— Семья, — прошептала она. — Настоящая.

Я закрыла глаза.

И впервые за эти месяцы почувствовала не страх. Не ярость. Не клетку.

Я почувствовала тепло.

Потому что этот ребёнок — мальчик или девочка — уже был окружён любовью.

Даже если его отец был монстром.

Даже если я всё ещё не знала, останусь ли я.

Но в тот момент, в этой маленькой гостиной, с двумя детьми и лучшей подругой, я поняла:

Я останусь. Потому что они — мои. И я их не отдам. Никому.

***

5 июля 2019 год.

Жара стояла невыносимая. Июль в Канзас-Сити душил даже через открытые окна. В квартире пахло потом, кровью и чем-то металлическим — моим страхом. Я лежала на старом матрасе. Под спиной — стопка полотенец, под головой — подушка, пропитанная моим потом.

Схватки начались ночью. Сначала я думала — это просто спазмы от жары. Потом поняла: нет. Это оно. Ребёнок решил выйти именно сегодня.

Фабиано сразу ушёл. Взял Савио и Адамо на улицу — сказал, что «мальчикам лучше не видеть». Они ушли молча. Адамо только успел обнять меня за шею и прошептать: «Я буду ждать сестрёнку или братика».

Остались мы вчетвером: я, Римо, Нино и Эна.

Эна держала мою руку. Сжимала так сильно, что пальцы побелели. Она не отводила глаз, повторяла: «Дыши, Серена. Дыши со мной. Вдох... выдох...»

Нино был спокоен. Как всегда. Он принёс таз с горячей водой, чистые полотенца, ножницы, которые кипятил на плите. Руки в перчатках. Голос ровный, как будто он не принимает роды в съёмной квартире без врача, а просто меняет повязку.

— Серена, тужься, когда скажу. Не раньше. Дыши.

Римо стоял у моей головы. Держал меня за плечи. Его лицо было мокрым от пота — не от жары. От страха. Я видела это в его глазах — тот самый страх, который он никогда не показывал никому. Только мне.

— Ты справишься, кошечка, — шептал он мне в висок. — Ты сильнее всех нас. Ты моя. Ты справишься.

Я кричала. Не могла не кричать. Боль была такой, будто меня разрывали пополам. Но я тужилась. Тужилась, потому что хотела увидеть его. Её. Их. Ребёнка.

Эна вытирала мне лоб мокрой тряпкой.

— Ты молодец, девочка моя. Ещё чуть-чуть. Я вижу головку. Нино, видишь?

Нино кивнул. Не отрываясь от дела.

— Вижу. Ещё один раз. Сильно, Серена. Сейчас.

Я собрала всю силу, какая была. Закричала — громко, хрипло, до слёз. И почувствовала — облегчение. Выход. Скользкое, горячее, живое.

Нино поймал его. Аккуратно. Как будто это было самое ценное, что он когда-либо держал.

— Мальчик, — сказал он тихо. Голос дрогнул — всего на секунду.

Римо замер. Эна всхлипнула.

Нино перерезал пуповину. Обтёр малыша полотенцем. Положил мне на грудь.

Я взяла его.

Маленький. Красный. Мокрый. Сморщенный. С светлыми волосиками, прилипшими ко лбу. С крошечными кулачками, сжатыми в гневе на весь мир.

Я прижала его к себе. Почувствовала, как его сердечко бьётся — быстро, быстро, как у птички. Как моё.

И моё сердце... растаяло.

Просто растаяло.

Всё, что было до этого — страх, боль, ярость, сомнения — исчезло. Остался только он. Этот маленький комочек. Мой сын.

— Тициано, — прошептала я. — Тициано Фальконе.

Римо наклонился. Поцеловал меня в мокрый лоб. Потом — сына в макушку. Его глаза блестели.

— Тициано, — повторил он хрипло. — Наш сын.

Эна плакала в голос. Обнимала меня за плечи.

— Он красивый, Серена. Самый красивый.

Нино улыбнулся — редко, но искренне.

— Поздравляю. Мать и ребёнок в порядке.

Я смотрела на Тициано. На его крошечные пальчики, которые уже пытались сжать мою грудь. На его сморщенное личико, которое уже начинало розоветь.

Впереди было всё: бедность — настоящая, без красивых слов. Первое материнство — без мамы, без сестёр, без книг по уходу. Каморра, которая ждала Римо и меня впереди — с кровью, с войной, с властью. Сложности. Страх. Ночи без сна. Дни без денег.

Но я знала.

Я справлюсь.

Ради него.

Ради этого маленького комочка, который уже дышал со мной в унисон.

Я прижала Тициано ближе. Поцеловала его в лоб — нежно, как будто он был сделан из стекла.

— Мы справимся, малыш, — прошептала я. — Мама и папа. Мы справимся.

Римо обнял нас обоих. Сильно. До боли.

— Мы справимся, — сказал он тихо. — Все вместе.

И в тот момент, в этой душной квартире, под гул кондиционера и далёкий шум города, я поверила.

Мы справимся.

Потому что теперь у нас есть он.

Тициано.

Наш первый сын.

Наша причина жить.