Глава 12. Январь 2026. Серена Фальконе

Я сидела в гардеробной, на мягком пуфе у зеркала в полный рост. Телефон лежал на коленях экраном вниз. Я не открывала чат два года. С того самого 2024-го, когда в директ пришло сообщение от аккаунта, который я удалила из подписок, но не из памяти.

Данте.

«Привет, Серена. Это Данте.»

Тогда я ответила. Коротко. Холодно. Мы обменялись несколькими сообщениями — о детях, о счастье, о том, что я нашла свободу здесь, в Вегасе. А потом я написала: «Не ищи меня больше. Ради того, чтобы мы оба могли спать спокойно.»

Он не ответил. Я выключила уведомления. Заблокировала. Но не удалила переписку. Почему-то не смогла.

Сегодня я открыла её снова.

Пальцы дрожали, когда я набирала.

«Твой человек выстрелил в моего шестилетнего сына.»

Я отправила. Без приветствий. Без «Данте». Просто факт. Голый, как пуля, которая прошла навылет через плечо Тициано.

Ответ не пришёл сразу.

Я смотрела на экран, ждала. Секунды тянулись, как часы. Потом выключила телефон. Встала. Поправила волосы. Сделала глубокий вдох.

В доме было тихо. Только отдалённый гул голосов из детской. Я спустилась вниз.

Тициано и Джакомо сидели за большим столом в их комнате. Элизабет, наша няня, объясняла им школьную программу. Тициано писал в тетради левой рукой — правая была в гипсе и на перевязи. Он морщился, когда двигал плечом, но не жаловался. Джакомо сидел рядом, подперев щёку кулаком, и рисовал что-то в полях тетради — наверное, собаку или мотоцикл.

Они выглядели такими... взрослыми.

Шестилетний и пятилетний мальчики, которые вчера видели, как мама убивает людей. Которые видели кровь на моих руках. Которые видели, как папа несёт Тициано через дым и крики. И всё равно сидят здесь, делают уроки, потому что жизнь продолжается. Потому что мы — Фальконе.

Я остановилась в дверях. Элизабет заметила меня, улыбнулась мягко.

— Добрый день, миссис Фальконе. Мы как раз заканчиваем тему.

— Продолжайте, — сказала я тихо. — Я просто посмотрю.

Я подошла ближе. Села на край кровати Тициано. Он поднял голову, улыбнулся — слабо, но искренне.

— Мам, смотри, я решил задачу про пиццу. Джо сказал, что если делить на восемь частей, то каждый получит по одной восьмой, но я думаю, что лучше на десять, потому что тогда можно съесть больше.

Джакомо фыркнул.

— Ты просто жадный.

Тициано показал ему язык здоровой рукой.

Я смотрела на них и вдруг вспомнила другой день. 2018 год. Мне было семнадцать. Я сидела на краю ванны в той крошечной комнаты в Канзас-Сити, держа в руках тест с двумя полосками. Я хотела уйти. Хотела сказать Римо: «Это ошибка. Я не могу остаться. Я не готова». Хотела сесть в такси и ехать куда угодно — подальше от него, от Каморры, от всего этого безумия.

Но две полоски. Я не ушла. Я осталась.

И сейчас, глядя на своих мальчиков, я понимаю: я не жалею ни о чём. Ни о той ночи, ни о побеге из Чикаго, ни о том, что выбрала Римо. Ни о боли, ни о крови.

Потому что если бы я ушла тогда — их бы не было.

Но если бы та пуля попала не в плечо, а в сердце...

Я закрыла глаза на секунду. Почувствовала, как внутри поднимается что-то чёрное, горячее. Не страх. Не боль. Ярость. Чистая, как лезвие.

Рокко Скудери.

Он отдал приказ. Без Данте. Сам. Потому что узнал, что Фабиано жив. Потому что не смог пережить, что его «позорный» сын дышит, живёт, служит Каморре. Потому что хотел стереть его с лица земли — и заодно ослабить нас.

Я открыла глаза.

Мои мальчики смотрели на меня. Тициано — спокойно, почти по-взрослому. Джакомо — с тревогой, но без слёз.

Я наклонилась. Поцеловала Тициано в макушку — осторожно, чтобы не задеть повязку. Потом Джакомо — в висок. Они пахли шампунем, детским кремом и домом.

— Вы мои самые главные мужчины, — прошептала я. — И я никогда не позволю никому причинить вам вред. Никогда.

Тициано кивнул — серьёзно.

— Мы знаем, мам.

Джакомо обнял меня за шею.

— Ты их всех убьёшь?

Я не ответила. Только крепче прижала его к себе.

Потом встала.

— Продолжайте уроки.

Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. В коридоре достала телефон. Данте ответил.

Данте: Я не отправлял людей в Вегас. Это ошибка.

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное, тяжёлое. Не гнев. Гнев я уже выпустила в подвале. Это было хуже — уверенность. Что мой брат, человек, который когда-то пытался запереть меня в золотой клетке «ради безопасности», действительно не знал.

Я набрала ответ. Пальцы не дрожали.

Серена: Их отправил Рокко Скудери.

Отправлено.

Я ждала. Три точки появились почти сразу.

Данте: Что?

Серена: Рокко Скудери должно быть не говорил тебе, что он пытался убить Фабиано, когда ему было четырнадцать. Что он заставил своего солдата вывести его за пределы территорий Наряда и убить. Рокко, наверное, разозлился когда узнал, что Фабиано жив. Один из его людей целился в меня. Попал в Тициано. Шестилетний мальчик, Данте. Твой племянник.

Тишина. Дольше, чем раньше.

Я ждала.

Три точки появлялись и исчезали снова и снова. Данте набирал. Стирал. Набирал.

Потом — тишина.

Прошло несколько часов.

Я готовила ужин — механически, на автопилоте. Резала овощи, варила пасту, слушала, как где-то в гостиной Римо говорит по телефону с Нино. Голос низкий, спокойный, но я знала: внутри он кипит.

Телефон наконец завибрировал.

Данте: Серена. Рокко будет передан вам. Живым. Это всё, что я могу сделать. Если Римо хочет его смерти — пусть берёт. Я не буду вмешиваться. Твой брат. Данте.

Я прочитала сообщение дважды. Потом трижды. Пальцы замерли над клавиатурой.

Я знала, что Римо не простит. Не потому что он жестокий. А потому что Рокко коснулся его сына. Его крови. Его будущего.

Я набрала ответ. Медленно. Каждое слово — как приговор.

Серена: Это устроит меня. Но это не устроит моего мужа. Я сделала что смогла, чтобы смягчить ситуацию. Но на этом всё. Я не действую за спиной моего мужа. Если Римо решит, что Рокко должен умереть медленно — я не стану его останавливать. Если Римо решит, что Рокко должен умереть быстро — я не стану его останавливать. Если Римо решит, что Рокко должен жить в страхе до конца дней — я не стану его останавливать. Ты отдал его нам. Теперь он наш. Спасибо, Данте. Серена.

Я отправила. Заблокировала его аккаунт. Удалить переписку не стала. Пусть остаётся. Как напоминание. Потом пошла в кабинет Римо. Он стоял у окна, спиной ко мне. Телефон в руке — разговаривал с кем-то.

Он закончил разговор. Повернулся. Увидел моё лицо.

— Кошечка?

Я подошла. Положила телефон на стол перед ним. Экран горел — последнее сообщение Данте и мой ответ.

— Рокко будет передан нам. Живым.

Римо взял телефон. Прочитал. Долго молчал.

Потом поднял взгляд. В его глазах не было удивления. Только тьма. Глубокая, спокойная.

— Ты написала ему за моей спиной.

— Да.

Римо кивнул. Медленно.

— И что теперь?

Я подошла ближе. Положила ладони ему на грудь.

— Теперь ты решаешь.

Он обнял меня за талию. Прижал к себе.

— Он умрёт. Я разделю его смерть с Фабиано.

Я кивнула.

— Знаю.

— Но не быстро.

Я улыбнулась — холодно, но искренне.

— Знаю.

Он наклонился. Поцеловал меня — жёстко, собственнически. Вкус крови и обещания.

— Спасибо, кошечка. За то, что дала мне выбор.

Я прижалась к нему.

— Я всегда буду на твоей стороне. Даже если это значит идти против моего прошлого.

Мы стояли так долго. В доме было тихо. Только тиканье часов в коридоре да отдалённый смех Джакомо, который пытался уговорить Капо принести мячик.

Римо всё ещё держал меня за талию, но теперь его пальцы сжимали сильнее — не от нежности, а от той самой тьмы, которая всегда жила в нём.

— То, что Данте передаст нам своего консильери, — сказал он тихо, глядя куда-то поверх моей головы, — не значит, что я собираюсь заключать мир с Нарядом.

Я подняла взгляд.

— Он сдаёт Рокко, чтобы спасти лицо, — продолжил Римо. — Чтобы мы не сожгли Чикаго дотла прямо сейчас.

Я молчала, чувствуя, как его слова ложатся на меня тяжёлым покрывалом. Он был прав. Данте всегда думал на три хода вперёд. Он не был трусом — он был стратегом. И сейчас он пытался купить себе время.

—Он сдаёт Рокко, чтобы мы не тронули Чикаго. Но он не сдаёт Наряд. Он просто перекладывает ответственность. А мы... мы можем использовать это.

Я отстранилась чуть-чуть, чтобы видеть его лицо целиком.

— Мы можем заключить брак с Фамильей, — сказала я спокойно. — Фамилья любит это. Союзы через кровь, через детей. Это их язык. Это свяжет нас с Нью-Йорком крепче, чем любые договоры. И тогда, если Данте когда-нибудь решит ударить — Лука не сможет встать на его сторону.

Римо смотрел на меня долго. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Нино, — повторил он тихо. — Да. Нино может.

Он отпустил мою талию, прошёлся по кабинету, остановился у стола. Взял мой телефон, посмотрел на экран ещё раз — на заблокированный аккаунт Данте.

— Нино не против женитьбы, — сказал он. — Он всегда говорил, что сделает то, что нужно для семьи.

Я подошла сзади, обняла его за плечи. Прижалась щекой к его спине.

— Это будет не просто брак, — прошептала я. — Это будет клетка для Данте. Он не сможет напасть на нас, не рискуя войной с Фамильей. А Фамилья не пойдёт против нас, если их кровь будет течь в наших детях.

Римо повернулся. Взял моё лицо в ладони. Его большие, грубые пальцы были неожиданно нежными.

— Ты думаешь как королева, кошечка, — сказал он тихо. — Иногда я забываю, что ты Кавалларо. Что в тебе та же кровь, что и в Данте. Только твоя — горячее.

Я улыбнулась — слабо, но искренне.

— Моя кровь теперь Фальконе. И она горит только за нас.

Он наклонился. Поцеловал меня — медленно, глубоко. В этом поцелуе было всё: обещание, ярость, любовь, план.

Когда мы отстранились, он уже принял решение.

— Я поговорю с Нино, — сказал он. — Пусть подумает. Главное — чтобы это была женщина из их семьи.

Я кивнула.

— А Рокко?

Римо усмехнулся — той самой улыбкой, от которой у людей холодело в животе.

— Рокко приедет завтра. Мы встретим его. Фабиано встретит его первым. А потом... потом мы решим, сколько времени ему дать, чтобы он успел понять, что значит трогать ребёнка Фальконе.

Я прижалась к нему лбом.

— Мы не просто отомстим. Мы сделаем так, чтобы никто больше не посмел.

Он обнял меня крепче.

— Никто.

Мы стояли в тишине кабинета. За окном Вегас мигал огнями — холодными, равнодушными. Но внутри нас горел огонь.

Огонь, который сожжёт Рокко Скудери. Огонь, который свяжет Каморру и Фамилью. Огонь, который защитит наших сыновей.

— Покатаемся на мотоцикле? Хочу адреналина.

Я сказала это тихо, но в голосе была та самая искра — та, что появляется, когда внутри всё кипит и нужно выпустить пар, иначе взорвёт изнутри.

Римо посмотрел на меня. Долго. Без улыбки. Просто смотрел — так, как смотрит только он: будто видит каждую мысль, каждую клетку, каждый страх и каждую ярость одновременно.

Потом кивнул.

— Поехали.

Мы вышли из дома молча. Нино остался с ними. Он не спросил, куда мы. Просто кивнул, когда Римо бросил: «Мы ненадолго. Если что — звони».

Гараж был тёмным, прохладным, пахло бензином, маслом и металлом. Мой чёрный мотоцикл стоял в центре.

Сегодня я села впереди.

Римо молча надел шлем — чёрный, матовый, без всяких дурацких наклеек. Я надела свой. Он протянул мне перчатки. Я надела их, чувствуя, как кожа обхватывает пальцы.

Он сел сзади. Его руки легли мне на талию — не нежно. Крепко. Собственнически. Как будто напоминал: ты моя. Даже когда ты за рулём.

Я крутанула ключ. Двигатель взревел — низко, злобно, как зверь, которого слишком долго держали в клетке. Фары вспыхнули, осветив гараж холодным белым светом.

Я выехала первой. Медленно — пока мы были на подъездной дорожке. Потом газанула. Резко. Мотоцикл рванул вперёд, как пуля. Ветер ударил в лицо, даже через шлем. Я почувствовала, как Римо сжал меня сильнее, прижимаясь грудью к моей спине. Его подбородок лёг мне на плечо.

Мы вылетели на трассу.

Ночь была холодной — январь в Вегасе не прощает. Огни Стрипа остались позади, мы мчались в сторону пустыни. Я гнала всё быстрее. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят. Двигатель ревел подо мной, вибрация отдавалась в костях, в груди, в венах. Адреналин хлестал по крови, как ток.

Римо не говорил ни слова. Только держал. Крепко.

Я наклонилась ниже к рулю. Газ в пол. Двести. Ветер рвал дыхание даже через шлем. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я кричала — не от страха. От ярости. От облегчения. От того, что мы живы. Что Тициано выжил. Что завтра мы получим Рокко. Что мы не сломались.

Римо вдруг сжал меня ещё сильнее. Его рука скользнула вверх — по животу, к груди. Не ласково. Жёстко. Как будто хотел напомнить: ты моя. Даже на этой скорости. Даже в этом аду.

Я сбросила газ. Медленно. Остановилась на обочине — там, где шоссе уходило в пустыню, а огни города стали крошечными точками на горизонте.

Я заглушила двигатель. Тишина ударила по ушам — оглушительная после рёва.

Сняла шлем. Волосы растрепались, прилипли к щекам от пота. Римо тоже снял свой. Его глаза горели — чёрные, бездонные.

Он слез с мотоцикла. Протянул мне руку. Я взяла её. Соскочила. Он притянул меня к себе — резко, до боли.

— Ты сумасшедшая, кошечка, — прохрипел он мне в губы.

Я улыбнулась — впервые за день по-настоящему. Он поцеловал меня — жадно, яростно. Вкус ветра, бензина, крови и нас. Его руки скользнули под одежду, нашли голую кожу. Я вцепилась в его волосы, прижалась всем телом.