Глава 11. Январь 2026. Римо Фальконе

Я не спал.

Не мог.

В палате горел только тусклый ночник над кроватью Тициано — синий, почти призрачный свет, от которого лица казались восковыми. Тициано лежал неподвижно, дыхание ровное, слишком ровное. Его плечо было забинтовано толстым слоем, трубки от капельницы тянулись к тонкой руке. Шестилетний мальчишка выглядел таким маленьким под этой белой простынёй... слишком маленьким для того, что он сегодня сделал.

Серена спала на узком больничном диване у окна. Свернулась калачиком, поджав ноги, щеку прижала к ладони. Её кружевной топ всё ещё был в пятнах засохшей крови — моей, Фабиано, Тициано, чужой. Она не переоделась. Только сбросила сапоги и укрылась тонким больничным пледом. Даже во сне её брови были слегка нахмурены, как будто она продолжала держать пистолет в руках.

Я сидел в кресле напротив кровати Тициано. Спина прямая, руки на подлокотниках, взгляд прикован к двери. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Ни врач, ни медсестра, ни даже Нино. Особенно Нино — он знает, что сейчас я не в настроении для разговоров.

Дверь заперта. Охрана снаружи. Два моих человека у входа в коридор, ещё двое внизу у лифта. Если кто-то из ублюдков решит добить дело — они умрут первыми.

И всё равно я не спал.

В какой-то момент Джакомо зашевелился.

Он лежал на краю кровати Тициано, прижавшись к брату сбоку, как щенок. Сначала просто вздохнул во сне, потом медленно открыл глаза. Посмотрел на потолок, потом на меня. Наши взгляды встретились в полумраке.

Он аккуратно, стараясь не скрипнуть кроватью, спустил ноги вниз. Поставил босые ступни на холодный линолеум. Подождал секунду, проверяя, не проснётся ли Тициано. Потом встал.

Подошёл ко мне на цыпочках. Остановился в полуметре. Маленький, в больничной пижаме, которая была ему велика. Волосы растрёпаны, глаза огромные, тёмные от усталости и чего-то ещё.

— Пап... — шепотом, почти беззвучно.

Я кивнул, показывая: говори.

Он сглотнул. Посмотрел на спящего брата, потом на маму, потом снова на меня.

— Я... я ничего не сделал, — прошептал он. Голос дрожал, но он старался держать его ровно. — Тици... он прыгнул. А я... я просто сидел. Я не спас маму. Я... я трус.

Последнее слово он выдавил из себя, как будто оно жгло горло.

Я долго молчал. Смотрел на него. Видел, как он сжимает кулачки, как пытается не разреветься.

Потом медленно наклонился вперёд, опёрся локтями на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Подойди ближе, Джакомо.

Он сделал шаг. Ещё один. Теперь стоял между моих колен.

Я взял его за подбородок — не сильно, но твёрдо. Заставил посмотреть мне в глаза.

— Слушай меня внимательно. И запомни каждое слово.

Он кивнул — быстро, нервно.

— Сегодня в зале было много мужчин Фальконе. У каждого была своя роль. Тициано увидел опасность и бросился. Это его роль — он старший и он уже чувствует, когда нужно закрыть маму собой.

Я сделал паузу. Джакомо дышал часто, губы дрожали.

— Твоя роль была другой. Ты остался с мамой. Ты не полез под пули. Ты не дал ей отвлечься. Ты дал ей возможность стрелять, потому что знал — если ты побежишь вперёд, она бросится тебя спасать. И тогда она умрёт первой. Ты остался на месте. Это не трусость. Это доверие к тому, кто сильнее тебя в этот момент.

Его глаза расширились.

— Но... Тици...

— Тициано сделал то, что должен был сделать старший брат. Ты сделал то, что должен был сделать младший. Если бы вы поменялись местами — он бы остался, а ты бы прыгнул. Потому что роли распределяются не по желанию. Они распределяются по возрасту, по силе, по тому, кто где стоит в этот момент. Сегодня Тици был ближе к маме. Сегодня он был щитом. Завтра — это будешь ты.

Я отпустил его подбородок, но не отвёл взгляд.

— Никогда не смей называть себя трусом за то, что не полез под пулю, когда рядом был тот, кто мог это сделать лучше. Трус — это когда ты бросаешь свою роль и бежишь. Ты не бросил. Ты выполнил свою. Понял?

Джакомо моргнул. По щеке скатилась слеза, но он не вытер её — просто стоял и смотрел.

— А если... если в следующий раз я буду ближе? — тихо спросил он.

— Тогда ты прыгнешь. И сделаешь это так же быстро и так же без раздумий, как сегодня Тици. Но до тех пор ты слушаешься. Ты ждёшь своей очереди. Ты растишь силу. Ты учишься. И ты никогда не винишь себя за то, что не был первым в этот раз.

Он шмыгнул носом.

— Я... я хочу быть как Тици.

— Ты и есть как Тици. Просто младше. И это нормально. Братья не соревнуются в том, кто спасёт маму первым. Братья соревнуются в том, кто защитит семью лучше всех. Вместе.

Я протянул руку и взъерошил ему волосы — сильно, по-мужски.

— А теперь иди обратно к брату. Ложись. Спи. Потому что завтра ты ему понадобишься. Ему будет скучно без тебя. И маме тоже.

Джакомо кивнул — медленно, серьёзно. Потом обнял меня за шею — коротко, крепко, как умеют только дети. Я обнял его в ответ. Почувствовал, как маленькое сердце колотится у моей груди.

Он вернулся к кровати. Аккуратно забрался, прижался к Тициано. Через минуту его дыхание выровнялось.

Я откинулся в кресле. Посмотрел на Серену — она всё ещё спала, но уголки губ чуть дрогнули, как будто она слышала.

***

На следующий день мы выписались из клиники. Врачи спорили — говорили, что Тициано нужен покой, мониторинг, стерильность. Я их выслушал. Потом сказал: «Он будет лучше дома. Под моим присмотром. Под присмотром Нино». Они не стали спорить дальше.

Серена сидела сзади в Escalade, Тициано лежал у неё на коленях, голова на её бедре, глаза закрыты — всё ещё под действием лекарств. Джакомо прижимался к брату сбоку, молча гладил его по руке, как будто боялся, что тот исчезнет. Я гнал по пустой трассе в сторону особняка, чувствуя, как каждый мускул в теле натянут, как струна. В зеркале заднего вида видел её лицо — бледное, но спокойное. Она не плакала. Не жаловалась. Просто держала сына и смотрела в окно.

Дома Нино уже ждал. Он вышел на крыльцо, когда мы подъехали. Ни слова. Только кивнул мне и сразу подошёл к машине, открыл дверь Серене. Аккуратно взял Тициано на руки — как будто тот был из стекла — и понёс внутрь. Серена пошла следом, Джакомо вцепился в её руку. Я остался у машины на минуту, вдохнул холодный январский воздух Вегаса. Он пах пылью, бетоном и надвигающейся войной.

В подвале уже всё было готово.

Савио и Фабиано не теряли времени. Пока мы были в больнице, они выловили всех, кто выжил после вчерашней бойни. Пятеро. Живые. Пока. Их посадили в клетки — голые, в наручниках, под ярким светом ламп, которые не выключаются. Запах крови, мочи и страха уже пропитал бетон.

Я спустился вниз один. Без оружия. Только нож на поясе.

Первый был молодой — лет двадцать пять, татуировки на шее, синяки под глазами. Он поднял голову, когда я вошёл. Увидел меня — и побледнел.

— Наряд отправил тебя на мою территорию. За что? — спросил я спокойно. Голос ровный. Как будто спрашиваю о погоде.

Он сглотнул. Кровь запеклась на губе.

— Понятия не имею. Я выполняю приказ. Твоя территория больше не наша. Мы хотим кусочек. Это было хорошее время.

Я кивнул. Медленно подошёл ближе. Взял его за подбородок, заставил посмотреть мне в глаза.

— Это означает войну. Если Наряд думает, что они могут играть сильно... мы покажем им, на что мы способны.

Он дёрнулся, но я уже достал нож. Не для того, чтобы убить сразу. Для того, чтобы начать разговор по-настоящему.

Я работал методично. Пальцы. Суставы. Вопросы. Ответы. Крики. Через полчаса он рассказал всё, что знал: кто отдал приказ, сколько их было в группе. Ничего нового. Но каждый раз, когда он терял сознание, я приводил его в чувство. Холодной водой. Пощёчинами. Ещё вопросами.

Второй. Третий. Четвёртый. То же самое. Наряд. Захват Арены Роджера.

Последний был самым упрямым. Старше. С седыми висками. Шрам через бровь. Он смотрел на меня с вызовом, даже когда я сломал ему два пальца.

— Ты ничего не получишь от меня, Фальконе, — прохрипел он. — Данте Кавалларо уже знает, что мы здесь. Он пришлёт подкрепление.

Я усмехнулся.

— Тогда ты умрёшь последним. И медленно.

Я уже поднял нож, когда услышал шаги на лестнице. Лёгкие. Знакомые. На каблуках.

Серена.

Она спустилась в подвал — в том же чёрном кружевном топе, который теперь был разорван и запачкан, но она не переоделась. Волосы собраны в высокий хвост, губы красные от свежей помады. В руках — ничего. Только взгляд. Тот самый, который заставлял даже моих солдат отводить глаза.

Савио стоял у стены. Когда увидел её — замер. Фабиано, который чистил нож, поднял голову и напрягся.

— Кошечка, — сказал я тихо. — Иди наверх. Это не твоё.

Она не ответила. Просто прошла мимо меня, подошла к последнему пленному. Тот поднял взгляд — и впервые за весь допрос в его глазах мелькнул страх.

Серена наклонилась к нему. Близко. Так близко, что её волосы коснулись его лица.

— Твой человек стрелял в моего сына, — сказала она спокойно. Голос ровный. Как будто читает список покупок. — В моего шестилетнего сына. Он целился в меня, а попал в него.

Пленный дёрнулся в наручниках.

Серена наклонилась ещё ближе, её губы почти касались уха пленного. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, но цепи не дали. Его дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя.

— Ты ведь помнишь меня, правда? — прошептала она, и в её голосе не было ни капли злости — только холодная, почти ласковая уверенность. — Я должна была стать твоей невесткой. Серена Кавалларо. Та самая девчонка, которую твой сын Алессандро пытался облапать в спортзале. Помнишь, как он пришёл домой с разбитым лицом и сломанным носом? А теперь посмотри на меня.

Она медленно провела кончиками пальцев по его щеке — нежно, почти любовно. Он вздрогнул, как от удара током.

— Я больше не та девочка. Я — королева Каморры. А ты... ты всё тот же старик, который прятал сына за своей спиной и думал, что Наряд защитит его от последствий.

Пленный открыл рот, чтобы что-то сказать, но Серена не дала. Она взяла со стола те же плоскогубцы, которые только что использовала я. Поднесла их к его лицу, медленно раскрыла и закрыла — щелчок металла прозвучал громче любого крика.

— Знаешь, что я делала, пока пряталась в Канзас-Сити? — продолжила она тем же ровным тоном. — Я училась. Училась резать. Училась ломать. Училась делать так, чтобы человек молил о смерти быстрее, чем о пощаде. Алессандро был первым, кто научил меня, что мужчины вроде тебя и твоего сына думают, будто женщина — это слабость. Ошибка.

Она зажала плоскогубцами мочку его уха. Не сильно. Пока. Он зашипел, дёрнулся.

— Какие слухи ходят про меня в Наряде? — спросила она тихо. — Расскажи. Честно. Я хочу услышать, что мой брат и его советники говорят обо мне за закрытыми дверями.

Пленный дышал тяжело, пот стекал по вискам.

— Они... они говорят, что ты мертва, — прохрипел он. — Что Данте сам тебя убил... или что Фальконе тебя сломал и держит в подвале... как трофей. Что ты сошла с ума... что ты теперь хуже него.

Серена улыбнулась — медленно, красиво, страшно.

— А про Фабиано? Что говорят про него?

Он сглотнул. Кровь из прокушенной губы капнула на пол.

— Рокко... Рокко Скудери узнал, что Фабиано жив. Он... он узнал недавно. Рокко сказал, что это предательство. Что Фабиано должен был умереть тогда, в Чикаго. Что он позорит фамилию. Рокко отдал приказ... сам. Без Данте. Данте бы не отдал такой приказ. Но Рокко... Рокко хочет, чтобы Фабиано исчез. Навсегда.

Серена выпрямилась. Её глаза стали абсолютно пустыми — как у акулы, которая уже учуяла кровь.

— Спасибо, — сказала она мягко. — Ты был очень полезен.

Она повернулась ко мне. В её взгляде не было вопроса — только утверждение.

— Он знает достаточно. Больше он нам не нужен.

Я кивнул.

Но она не ушла. Вместо этого она снова наклонилась к пленному. Плоскогубцы всё ещё были в её руке.

— Последний вопрос, — прошептала она. — Где сейчас Рокко Скудери? Где он прячется, пока отдаёт приказы, которые Данте никогда бы не одобрил?

Пленный замотал головой, глаза расширились от ужаса.

— Я... я не знаю... клянусь...

Серена вздохнула — почти разочарованно.

— Жаль.

Она ввела плоскогубцы ему в рот. Зажала язык. Медленно, очень медленно начала тянуть. Он замычал, дёрнулся в цепях, слёзы потекли по щекам. Кровь хлынула на подбородок, на пол, на её руки.

Она не кричала. Не злилась. Просто делала своё дело — методично, без эмоций. Как будто чистила рыбу.

Через минуту язык был на полу. Пленный хрипел, задыхаясь в собственной крови.

Серена вытерла руки о его рубашку. Посмотрела на меня.

— Теперь он точно ничего не расскажет.

Я шагнул вперёд, достал пистолет.

— Достаточно, кошечка.

Она кивнула. Отступила.

Я выстрелил один раз — в голову. Чисто. Быстро.

Тишина в подвале стала оглушительной.

Серена посмотрела на тело, потом на меня.

— Рокко Скудери, — сказала она тихо. — Он хочет убить Фабиано.

Я убрал пистолет в кобуру. Подошёл к ней. Взял её за руку — ту, что была в крови.

— Мы найдём Рокко. И когда найдём... ты решишь, что с ним делать.

Она сжала мою руку в ответ.

— Нет, Римо. Мы решим вместе. Потому что это уже не просто война за территорию. Это война за нашу семью.

Я наклонился и поцеловал её — прямо здесь, в подвале, среди крови и смерти. Вкус металла и её помады смешался на моих губах.

— Вместе, — подтвердил я.