Глава 10. Январь 2026. Серена Фальконе

Римо думает, что он самый умный человек в Лас-Вегасе. Он думает, что если он выставит из дома весь персонал — повара Альберта, нянь и служанку — и оставит меня одну с пятью детьми, то я превращусь в послушную домохозяйку, запертую в четырех стенах. Но я никогда не играю по чужим правилам.

Он хотел, чтобы я осталась дома и гадала, выйдет ли он из клетки живым или убьет ли он человека, которого я считаю братом. Он ошибался.

Я схватила телефон и набрала Эну.

— Мне нужна помощь, — выдохнула я, как только она подняла трубку.

Эна согласилась, но с условием: тройняшек нужно привезти к ней в студию. Ко мне она поехать не могла — бизнес не ждет. Был только один нюанс: у Эны жила кошка, а у Тициано и Джакомо была жуткая аллергия. Это значило, что старших я к ней отправить не могу.

Что ж, значит, они едут со мной.

Я вихрем влетела в детскую. Тици сидел на ковре, задумчиво вертя в руках деталь конструктора, а Джо пытался заставить Капо (нашего щенка) принести мяч.

— А куда все уехали, мам? — Тици поднял на меня свои серьезные голубые глаза. — И почему в доме так тихо? Никого из персонала нет.

— У нас есть важное дело, мальчики. Папа затеял игру, в которую забыл нас пригласить, — я окинула их взглядом. — Даю вам десять минут. Все впятером — одеваться. Вы, — я кивнула на тройняшек, которые тут же бросили игрушки, — едете помогать тёте Эне в студии. А вы, — я посмотрела на старших, — едете со мной по делам.

Мальчикам идея приключений понравилась больше, чем игрушки дома. Они сорвались с мест, а я побежала к себе.

Времени на полноценный макияж не было, но, к счастью, вчерашняя укладка всё еще держалась идеальными волнами, а ресницы после ламинирования не требовали туши. Я мазнула по губам помадой и подошла к гардеробной.

Римо решил разозлить меня, заперев дома? Отлично. Я разозлю его так, что у него потемнеет в глазах после боя.

Я выбрала самый провокационный наряд, который только был в моем шкафу. Черный прозрачный кружевной топ с высоким воротником-стойкой и кокетливым бантом на шее. Под ним — тонкое кружевное бра, которое не оставляло места для воображения. Черная мини-юбка подчеркивала длину моих ног, а финальным аккордом стали бордовые лакированные сапоги до колена на убийственной шпильке.

Я надела свои любимые часы и браслеты — золотые змеи обвили мои запястья, как символ того, что я не жертва, а хищница. В бордовую сумку с пайетками, которая идеально подходила к сапогам, я опустила свой именной пистолет вишневого цвета. Подарок Римо. Моя любимая игрушка.

— Мам, мы готовы! — крикнул из коридора Джакомо.

Я бросила последний взгляд в зеркало. Я выглядела как Королева, которая идет на войну или на бал. В моем случае — и на то, и на другое сразу.

Мы быстро загрузились в машину. Сначала — к Эне. Тройняшки были в восторге от перспективы провести день в студии.

— Ведите себя хорошо, — скомандовала я, целуя их на прощание. Эна подмигнула мне, понимая всё без слов.

Когда мы остались в машине втроем — я, Тициано и Джакомо, в салоне повисла тишина.

— Куда мы едем, мама? — спросил Тици. Он чувствовал мое напряжение.

— В спортзал, Тици. Но вы посидите в раздевалке и не будете выходить оттуда, пока я вас не позову.

Джакомо, сидевший сзади, тут же надулся и подался вперед, вцепившись в моё сиденье.

— Но это нечестно! — выкрикнул он. — Если там папа, мы тоже хотим видеть! Мы же мужчины! Мы не должны прятаться в шкафу!

Я посмотрела на него в зеркало заднего вида. Взгляд был таким, что даже вечно спорящий Джо мгновенно притих.

— Вы будете сидеть в раздевалке, — отрезала я голосом, не терпящим возражений. —Если хоть один из вас высунет нос без моего разрешения, вы оба забудете о тренировках на месяц. Понятно?

Тициано, который всегда был рассудительнее, положил руку на плечо брата.

— Понятно, мама. Мы будем ждать.

Когда мы подъехали к залу, атмосфера вокруг была наэлектризована. Возле входа стояли машины Каморры.. Я быстро провела мальчиков через боковой вход прямо в раздевалку.

— Сидеть тихо, — шепнула я им и закрыла дверь.

Я вышла в основной зал. В воздухе стоял тяжелый запах пота, железа и адреналина. Мужчины столпились вокруг клетки, и я, стуча своими шпильками по бетонному полу, протиснулась сквозь толпу. Мой наряд резал глаза этой суровой мужской компании — прозрачное кружево, лакированный бордо сапоги в тон крови, которая наверняка уже окропила маты. Я видела, как солдаты расступаются, боясь даже поднять на меня глаза.

Я встала рядом с Нино. Он выглядел как всегда — холодный, собранный. Он даже не повернул головы, когда я подошла.

— Где мальчики? — коротко спросил он. Его голос был сухим.

— Тройняшки у Эны, старшие в раздевалке, — ответила я, не сводя глаз с клетки.

Там происходило безумие.

Римо был похож на разъяренного зверя. Он не замечал никого вокруг. Его кожа блестела от пота, а на скуле уже расцветала ссадина. Фабиано... Фабиано дрался так, как никогда в жизни. Он знал, что на кону.

Римо нанес сокрушительный удар справа, но Фабиано уклонился, нырнув под руку, и ответил серией быстрых ударов в корпус. Римо лишь рыкнул, перехватил его и с грохотом впечатал в сетку. Металл жалобно зазвенел. Римо схватил его за горло, его пальцы впились в шею Фабиано.

Фабиано сплюнул кровь и, извернувшись, ударил Римо ногой в колено, заставляя того на секунду потерять равновесие. Они снова разошлись, тяжело дыша, кружа по клетке, как два волка. Римо шел вперед, сминая любую защиту. В его движениях не было изящества — только первобытная мощь Капо, который уничтожает всё на своем пути.

Фабиано выбросил джеб, но Римо поймал его руку и, резко дернув на себя, нанес удар головой в лицо. Раздался хруст — кажется, нос Фабиано не выдержал.

Дверь раздевалки приоткрылась ровно на столько, чтобы через щель могли проскользнуть две маленькие тени. Тициано и Джакомо, пригнувшись, попытались слиться со стеной, надеясь, что в общем хаосе и реве толпы я их не замечу. Но я чувствовала их присутствие кожей.

Я резко обернулась и оказалась рядом с ними прежде, чем они успели сделать и три шага.

— Что я вам говорила? — мой голос был тихим, но в нем звенел металл.

— Но там папа! — Джакомо широко открытыми глазами смотрел на клетку, где Римо как раз впечатывал Фабиано в сетку. — Почему они дерутся по-настоящему? Почему там кровь?

Я видела, как побледнел Тициано. Он понимал больше, чем его брат.

— Они часто дерутся на тренировках, Джо, разве нет? — я попыталась придать голосу уверенности, хотя мое сердце обливалось кровью при виде избитого Фабиано. — Живо в раздевалку. Оба.

Я схватила их за руки, намереваясь буквально затащить обратно в безопасность, но в этот момент звук тяжелого удара в клетке перекрыл оглушительный грохот. Входные двери «Арены Роджера» разлетелись в щепки.

— НАПАДЕНИЕ! — выкрикнул кто-то, но его голос утонул в треске автоматных очередей.

Неизвестные в тактическом снаряжении ворвались внутрь, поливая зал свинцом. Секунды растянулись, как в замедленной съемке. Я не думала — я действовала на инстинктах, которые вбивал в меня Римо годами.

— Вниз! — я с силой толкнула мальчиков за массивную барную стойку.

Они упали на пол, испуганно глядя на меня. Джакомо сжался в комок, а Тициано прижался к нему, закрывая брата собой.

Я рванула молнию сумки и выхватила свой вишневый пистолет. Сняв предохранитель, я выпрямилась и открыла ответный огонь. Шпильки впивались в пол, кружево топа натянулось, когда я прицелилась в первого нападавшего. Вспышка, отдача — он упал.

Боковым зрением я видела, что происходит у клетки. Нино среагировал мгновенно: он мощным толчком отбросил Леону в сторону, под защиту бетонной колонны, спасая её от линии огня. В следующую секунду он уже выхватил запасной пистолет и точным броском отправил его в клетку.

Оружие скользнуло по матам. Его перехватил Фабиано — он был ближе. Окровавленный, с перебитым носом, он вскочил на ноги и начал отстреливаться прямо из клетки, прикрывая Римо.

— Тици, не высовывайся! — крикнула я, укладывая еще одного ублюдка, который пытался обойти нас с фланга.

Тициано сидел сбоку, его глаза были огромными, но в них не было слез — только ледяная сосредоточенность Фальконе. Я видела, как его пальцы впились в край стойки. Он смотрел на меня, на мой пистолет, на то, как я защищаю их жизнь.

Зал наполнился дымом и криками. Я выпускала пулю за пулей, чувствуя, как гильзы со звоном падают на кафель. Это не был бой в клетке. Это была война, и мой вишневый пистолет сегодня пел песню смерти для каждого, кто посмел войти сюда с оружием.

Мир вокруг меня взорвался осколками звуков и красок. Я видела, как Леона, дрожащими руками, сорвала засов с клетки, выпуская двух разъяренных хищников на свободу. Римо и Фабиано вылетели оттуда как демоны из ада, их оружие работало в унисон, сея смерть среди нападавших. Где-то в стороне Адамо, бледный и застывший, нажал на курок, и по его лицу я поняла — он только что пересек черту, убив своего первого человека.

Но всё это было фоном. Смерть дышала мне в затылок.

Я переводила прицел на очередного нападавшего, когда периферийным зрением заметила тень. Из-за груды обломков столов вынырнул мужчина в черном. Он уже вскинул ствол, целясь мне прямо в грудь. Я поняла, что не успеваю развернуться. Время замедлилось, превращаясь в густую смолу.

— Мама! — крик Тициано разорвал воздух.

Мой старший сын, мой спокойный и рассудительный Тици, вылетел из-за стойки со скоростью пули. В его движениях не было страха, только инстинкт защитника, который он впитал с молоком матери и кровью отца. Он врезался в нападавшего всем своим весом, сбивая прицел.

Грянул выстрел. Оглушительный, резкий.

Мужчина рухнул, сбитый с ног яростным броском ребенка, но пуля уже покинула ствол. Я увидела, как Тициано отбросило назад. Его белая футболка мгновенно окрасилась алым в районе плеча.

— ТИЦИАНО! — мой крик сорвал связки.

Я всадила три пули в голову и грудь того ублюдка, прежде чем он успел коснуться пола. Отбросив пистолет, я упала на колени рядом с сыном.

— Тици, маленький мой, посмотри на меня! — я прижала ладонь к его плечу, пытаясь остановить кровь, которая толчками выходила наружу.

Он был бледным, его губы дрожали, но он не плакал. Он смотрел на меня теми же холодными глазами, которыми Римо смотрел на своих врагов.

Я прижала ладонь к его плечу сильнее, чувствуя, как кровь просачивается между пальцами, горячая и липкая. Тициано дёрнулся, но не закричал — только тихо, сквозь зубы выдохнул. Его лицо было бледным, губы посинели, но глаза... глаза горели тем же чёрным огнём, что и у Римо в самые тёмные моменты.

— Тици, дыши ровно, маленький мой, — шептала я, разрывая подол своего длинного топа одним рывком. Ткань была дорогой, но сейчас она стоила меньше, чем жизнь моего сына. Я прижала импровизированный жгут к ране, затягивая так сильно, что он зашипел.

— Мама... — его голос был слабым, но ясным. — Я... я умру?

Эти слова ударили меня сильнее любой пули. Я замерла на секунду, глядя в его глаза — те же голубые, что у меня, но уже с той стальной твёрдостью, которую не спрячешь. Он не плакал. Он спрашивал. Как взрослый. Как Фальконе.

— Нет, — отрезала я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри всё разрывалось. — Ты не умрёшь. Ты сильнее, чем эта пуля. Ты сильнее, чем все они вместе взятые.

Джакомо всхлипнул рядом, прижимаясь к брату, но Тициано только сжал его руку — той, что была здоровой.

— Джо... не реви. Мы... мы мужчины.

Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, но не дала им вырваться.

Вокруг всё ещё гремели выстрелы. Римо и Фабиано вырвались из клетки — два демона в человеческой шкуре. Римо двигался как ураган: он схватил ближайшего нападавшего за шлем, рванул вниз и вонзил нож в горло. Кровь брызнула фонтаном. Фабиано, с разбитым лицом и сломанным носом, стрелял короткими очередями, прикрывая Римо слева. Они работали в паре, как всегда — даже после всего этого дерьма в клетке. Леона стояла за колонной, бледная, но живая, и Нино уже тащил её к выходу, отстреливаясь одной рукой.

Я услышала топот ботинок — кто-то из наших подкрепление прорвался через задний вход. Зал превратился в мясорубку: крики, запах пороха, звон гильз.

Но мой мир сузился до Тициано.

— Мама... больно, — прошептал он, и в этот раз голос дрогнул.

— Знаю, солнышко. Держись. Ещё чуть-чуть.

Я оглянулась — Римо наконец заметил нас. Его взгляд упал на меня, на кровь на моих руках, на Тициано, лежащего на полу. В его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда не видела: чистый, животный ужас. Он взревел — не как человек, а как зверь — и рванулся к нам, раскидывая тела нападавших, как кегли.

— Серена! — его голос перекрыл весь хаос.

Он упал на колени рядом с нами, оттолкнув меня в сторону. Его руки — огромные, в крови и синяках — осторожно, почти нежно подхватили Тициано.

— Папа... — Тициано попытался улыбнуться, но получилось криво. — Я... я его сбил. Он целился в маму.

Римо замер. Его чёрные глаза расширились. Он посмотрел на сына — на своего старшего, своего наследника — и я увидела, как в нём что-то ломается.

— Ты... молодец, сынок, — прохрипел он, голос сорвался. — Ты спас её. Ты спас свою мать.

Он сорвал с себя рубашку, прижимая её к ране Тициано поверх моего жгута. Кровь пропитывала ткань мгновенно.

— Нино! — рявкнул Римо, не отрывая глаз от сына. — Врач! Сейчас же!

Нино уже был рядом — он всегда был рядом в такие моменты. Он опустился на колени, проверяя пульс Тициано.

— Плечо. Выходное есть. Не задета артерия. Но кровь течёт сильно. Нужно в клинику. Быстро.

Римо кивнул, поднимая Тициано на руки, как пушинку.

— Серена, бери Джакомо. Мы уходим.

Я подхватила Джо за руку — он дрожал, но молчал, вцепившись в мою руку. Мы пробирались через дым и тела к выходу. Савио и Фабиано прикрывали нас с флангов.

В машине — чёрном бронированном Escalade — Римо уложил Тициано на заднее сиденье, не отпуская его руку. Я села рядом, прижимая сына к себе. Джакомо забрался ко мне на колени, уткнувшись лицом в мою грудь.

Нино за рулём гнал как сумасшедший, мигая фарами, сигналя, объезжая всё на пути. Его костяшки побелели на руле.

— Он выживет, — тихо сказал Римо. — Он мой сын. Он не умрёт.

Тициано открыл глаза — мутные от боли и потери крови.

— Пап... Фабиано... он... жив?

Римо сглотнул. Я видела, как его горло дёрнулось.

— Жив. Он... он прикрывал меня. Мы... разберёмся позже.

Тициано слабо кивнул.

— Хорошо... Не убивай его... ладно?

Римо не ответил.

Мы влетели в частную клинику Каморры через чёрный вход. Врачи уже ждали — Нино позвонил заранее. Тициано увезли в операционную. Я стояла в коридоре, в кружеве и крови, с Джакомо. Римо подошёл сзади, обнял нас обоих — крепко, до боли.

— Он выкарабкается, кошечка, — прошептал он мне в волосы. — А когда выкарабкается... я научу его стрелять лучше, чем ты.

Я усмехнулась сквозь слёзы — первый раз за весь этот ад.

— Он уже стреляет лучше, чем половина твоих солдат. Он спас меня.

Римо прижался лбом к моему виску.

— Знаю. И я никогда этого не забуду.

Через час врач вышел: пуля прошла навылет, кость не задета, кровопотеря большая, но Тициано стабилен. Переливание, швы, антибиотики — и через пару недель он будет бегать, как ни в чём не бывало. Только шрам останется. Как у нас у всех.

Когда мы вошли в палату, Тициано спал под капельницей. Джакомо забрался к нему на кровать, прижавшись боком.

Римо стоял в дверях, глядя на сыновей. Его лицо было каменным, но глаза... глаза были мокрыми.

— Серена, — тихо сказал он.

Я повернулась к нему, всё ещё держа руку Тициано в своей. Капельница тихо капала, монитор мерно пищал, а Джакомо уже уснул, свернувшись калачиком у брата под боком. В палате было тихо — слишком тихо после всего этого ада.

Римо сделал шаг внутрь, закрыл за собой дверь. Его плечи, обычно расправленные, как у зверя, готового к прыжку, сейчас чуть ссутулились. Он подошёл ближе, остановился у кровати Тициано и долго смотрел на сына — на бинты, на бледное лицо, на то, как маленькая грудь поднимается и опускается.

— Он спас тебя, — наконец произнёс Римо, голос низкий, почти надломленный. — Мой шестилетний сын... бросился под пулю. Ради тебя.

Я кивнула, горло сжалось.

— Он Фальконе, Римо. Он не умеет иначе.

Римо медленно перевёл взгляд на меня. В его чёрных глазах было что-то новое — не ярость, не одержимость, а... усталость. И что-то похожее на благодарность.

— Фабиано тоже не умел иначе, — сказал он тихо. — Когда Нино бросил пистолет в клетку... Фабиано был ближе. Он мог взять его и выстрелить мне в голову. Один выстрел — и всё кончилось бы. Я был открыт. Он мог закончить бой за секунду. Закончить меня.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар.

— Но он не выстрелил, — продолжал Римо, голос стал ещё тише. — Он повернул ствол в другую сторону. Он прикрыл меня. Он стрелял в тех, кто врывался в зал. Он спас мне жизнь. Даже после всего... после того, как я хотел его убить. Даже после того, как я назвал его предателем.

Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую кровь — или слёзы, которые так и не упали.

— Я думал, что Каморра — это только правила. Только кровь за кровь. Но сегодня я увидел другое. Фабиано выбрал не правила. Он выбрал... семью. Ту же самую семью, которую выбрал я, когда оставил тебя в живых в той квартире в Канзас-Сити.

Я встала, подошла к нему и взяла его руку. Его пальцы были холодными.

— Что ты хочешь сказать, Римо?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я прощаю его. Фабиано остаётся. Леона остаётся. Он наша семья.

Я почувствовала, как внутри что-то отпустило — тугой узел, который держался с той ночи, когда он объявил бой до смерти.

— Ты уверен? — спросила я тихо. Мне нужно было убедиться. — Это не слабость?

Римо усмехнулся — криво, устало, но искренне.

— Слабость — это когда ты убиваешь того, кто спас тебе жизнь. Слабость — это когда ты не видишь, что правила можно менять. Ради тех, кто стоит твоей жизни.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — медленно, почти благоговейно.

— Сегодня я чуть не потерял сына. И чуть не потерял брата. Больше я не буду выбирать между семьёй и Каморрой. Семья — это и есть Каморра. По-другому быть не должно.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно.

— Тогда скажи ему сам, — шепнула я. — Он ждёт в коридоре. Не спит. Сидит с разбитым лицом и думает, что ты всё равно прикажешь его убить.

Римо кивнул.

— Я скажу.

Он вышел из палаты. Через минуту я услышала приглушённые голоса в коридоре — низкий рык Римо и хриплый ответ Фабиано. Потом тишина. А потом — звук, который я никогда не думала услышать от этих двоих: короткий, резкий смех. Не злой. Облегчённый.

Когда Римо вернулся, на его лице уже не было той каменной маски. Он выглядел... легче. Я была рада что Фабиано и Римо живы и они вновь братья, какими были долгие годы.