Глава 3. Октябрь 2025. Римо Фальконе

Мир принадлежит тем, кто готов его сжечь, но мой мир сейчас сосредоточен в одной точке — под подушечками моих пальцев, там, где на тонкой шее Серены бьется жизнь.

Я лежу на спине, абсолютно нагой, ощущая каждой клеткой кожи тяжесть и тепло её тела. Она спит, раскинувшись на мне, её волосы разметались по моей груди, скрывая шрамы и татуировки. В нашей спальне пахнет ванилью, горьким миндалем и тем специфическим ароматом удовлетворения, который остается после ночи, когда мы снова пытались уничтожить друг друга в экстазе.

Дверь заперта на два оборота. Единственное место на земле, где я могу позволить себе не держать пистолет в руке — это здесь, потому что за дверью мои братья и наша система безопасности, а в этой постели — мой единственный смысл. Я запер её от детей: от Тициано, Джакомо и этих трех чертенят — Ладзаро, Эмилио и Арно, которые в три года уже соображают, как взломать любой замок в этом доме. Но этот замок им не по зубам.

Я медленно, почти невесомо, кладу ладонь ей на горло. Указательный и средний пальцы ложатся на сонную артерию.

Тук. Тук. Тук.

Ритм ровный. Сильный. Это мой личный наркотик.

Мой разум — проклятое место, он никогда не смыкает глаз. Пока мои пальцы чувствуют её пульс, память услужливо подбрасывает мне другие картинки.

Я вижу Нино. Маленького, бледного Нино в луже крови, когда наша мать решила, что его вены — это холст для её безумия. Я помню холод его кожи и то, как отчаянно я искал этот чертов толчок крови под пальцами, моля дьявола, чтобы он не забирал моего брата.

Я вижу Савио. Обмякшее тело, зрачки-точки, пена на губах. Мать накормила его успокоительными. Тогда я тоже проверял пульс, захлебываясь от собственной ярости, готовый вырвать сердце из груди любого, кто коснется моей семьи.

Но Серена...

Когда я впервые увидел её в Канзас-Сити, она была не «принцессой Кавалларо». Она была изломанной куклой, брошенной на грязный пол, с куском ржавой арматуры в животе. Кровь была везде. Я помню, как Нино зашивал её, а я держал её за руку и сжимал запястье так сильно, что едва не раздробил кости. Я искал пульс. Я требовал, чтобы она жила, потому что уже тогда, в той вонючей конуре, я понял: эта девчонка — единственный бензин, который заставит мой огонь гореть вечно.

Она шевелится во сне, прижимаясь щекой к моей ключице. Её рука, на запястье которой красуется татуировка маленького сокола, лениво ложится мне на живот, прямо над шрамом, который я получил, защищая её.

Я перевожу взгляд на потолок. Данте Кавалларо, наверное, сейчас спит в своем стерильном Чикаго, окруженный правилами и традициями. Он думает, что он велик. Но он нищий. У него нет того, что есть у меня. Он потерял её в тот день, когда она сбежала, и он никогда не узнает, каково это — чувствовать, как сестра великого Данте Кавалларо затихает в твоих руках, признавая в тебе своего единственного хозяина и защитника.

Я слегка сжимаю пальцы на её шее. Не больно, просто чтобы почувствовать сопротивление. Серена открывает глаза. В темноте они кажутся почти прозрачными, полными того самого вызова, который шесть лет назад заставил меня запереть её в комнате и сказать, что она больше никуда не уйдет.

— Римо... — хрипло шепчет она, и в этом одном слове я слышу всё: и её любовь, и её готовность ударить меня, если я переступлю черту.

Я не убираю руку. Я — огонь. Она — бензин.

Серена лениво шевелится, просыпаясь в моих руках. Я запускаю пальцы в её светлые волосы, путая их еще сильнее, и она наконец открывает свои ясные голубые глаза. В это утреннее время она нежная, почти беззащитная — редкое зрелище, доступное только мне. Я целую её, чувствуя вкус её кожи, и она улыбается, прижимаясь всем телом, словно пытаясь слиться со мной в одно целое.

Но идиллия длится недолго.

Она тянется к тумбочке за своим телефоном. Я наблюдаю за этим с легким раздражением, которое уже давно стало привычным. Моя жена — блогер. Если бы мне сказали об этом в 2018-м, когда мы грызли глотки за кусок хлеба в Канзас-Сити, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Или пристрелил бы.

Раньше я запрещал ей. Я ненавидел саму мысль о том, что тысячи чужих глаз будут смотреть на неё. Но Серена... она умеет добиваться своего так, как не умеет ни один мой солдат. Она не спорила со мной — она просто сделала так, что я сам сдался. У неё миллионы подписчиков, и когда я вижу, как сияют её глаза, когда она просматривает статистику своего успеха, я молчу. Ей это нравится. Это делает её счастливой. А значит, это закон в моем доме.

— Римо, посмотри, — она поворачивает ко мне экран телефона, и её лицо освещается мягким светом дисплея.

На последней фотографии — три маленьких урагана. Наши тройняшки. Ракурс сверху, запечатлевший их в тот момент, когда они явно совершали очередной набег на детскую площадку в нашем дворе. Две темные кудрявые головы — Ладзаро и Арно — и одна ослепительно светлая. Эмилио.

Мой маленький клон Данте по внешности, но с моим характером. На фото они несутся куда-то, смазанные тени абсолютного хаоса.

— Они разгромят дом еще до завтрака, — хрипло констатирую я, но не могу сдержать легкой усмешки.

— Они уже это делают, — Серена смеется, и этот звук для меня чище любого церковного колокола. — Посмотри на Эмилио. Он опять отобрал что-то у Ладзаро. У него лицо как у маленького победителя.

Я всматриваюсь в снимок. Мои сыновья. Моё наследие. Брюнеты и блондин. В этом фото — вся наша жизнь: смесь Чикаго и Лас-Вегаса, порядка и безумия.

Серена быстро печатает какой-то текст под фото, делясь кусочком нашей жизни с миллионами незнакомцев, которые и понятия не имеют, чьи татуированные руки иногда мелькают в её сторис.

— Сегодня важный вечер в «Сахарнице», — напоминает она, откладывая телефон и снова фокусируя всё свое внимание на мне. Её голубые глаза становятся серьезными. — Я хочу, чтобы всё было идеально.

Я притягиваю её за талию обратно к себе, игнорируя шум за дверью, где, судя по звуку, упала тяжелая ваза.

— В твоем заведении всё всегда идеально, королева. А если кто-то посмеет с этим поспорить... — я делаю паузу, целуя её в живот, прямо под надписью «под крылом ангела», — им придется иметь дело со мной.

Утренний ритуал — единственный час в сутках, когда мир мафии, долги и кровь остаются за порогом.

— Пора вставать, королева, — хрипло шепчу я, заставляя себя подняться.

Мы идем в душ. В густом паре ванной комнаты Серена привычным движением закалывает свои светлые волосы, чтобы не намочить их. Я беру флакон её геля для душа — аромат черной ванили мгновенно заполняет пространство. Мои тяжелые ладони в шрамах скользят по её гладкой коже, покрывая её пеной. Она буквально тает под моими руками, откидывая голову мне на плечо, и этот момент её абсолютной капитуляции перед моим прикосновением — мой личный сорт героина. Мое тело мгновенно откликается на неё, но я держу себя в узде. Моя кошечка не любит секс по утрам, ей нужно время, чтобы проснуться и надеть свою броню из гламура. Я уважаю её границы. Пока что.

Когда мы выходим, я сам оборачиваю её мягким полотенцем, словно самое хрупкое сокровище в мире. В дверь спальни уже методично кто-то тарабанит. Скорее всего, Тициано пытается утихомирить младших, или Джакомо требует внимания. Мне плевать. Они знают правила: пока дверь заперта, мы принадлежим только друг другу.

Мне чертовски нравится, что Серена не превратилась в одну из тех матерей, которые кудахчут над каждым синяком. Она — Кавалларо, в её жилах течет лед и дисциплина. Она установила в доме правила, и наши сыновья — от старшего до тройняшек — знают: если мама сказала «нет», это значит «нет». Она воспитывает мужчин, а не маменькиных сынков.

Мы замираем перед зеркалами. Я бреюсь, глядя на свое суровое отражение, а рядом она творит магию. Десятки баночек, сыворотки, макияж — я наблюдаю за каждым её движением через зеркало. Затем в ход идет какая-то приблуда для волос. Я смотрю, как её светлые пряди превращаются в идеальные локоны, сверкающие под лампами.

Когда она сбрасывает полотенце и идет в гардеробную, я застываю с бритвой в руке. Прошло шесть лет, мы произвели на свет пятерых детей, но я всё так же одержим ей, как в тот день, когда запер её в Канзас-Сити.

Она выбирает жёлтое вязаное мини-платье. Текстура ткани подчеркивает каждый изгиб её тела, а вырез на спине со шнуровкой заставляет мои пальцы зудеть от желания развязать эти узлы прямо сейчас. Она надевает белые лакированные туфли на убийственной шпильке, становясь еще выше, еще недоступнее для простых смертных. Золотые украшения в форме тропических листьев блестят на её ушах и запястьях.

Она берет телефон в чехле в тон платью и протягивает его мне.

— Сфотографируй меня, Римо. Для блога.

Я беру этот чертов гаджет. Я, Капо Каморры, человек, чье имя заставляет людей бледнеть, послушно настраиваю ракурс на фоне её бесконечных рядов брендовой обуви и сумок.

Щелк.

Она идеальна. В этом цвете она сияет, как солнце Лас-Вегаса.

— Готово, кошечка, — я возвращаю ей телефон, притягивая за талию к себе и вдыхая её аромат. — Выкладывай. Пусть весь мир смотрит. Пусть захлебнутся слюной и завистью. Главное, чтобы они помнили одно: только я знаю, как ты звучишь, когда с тебя сползает это платье. Только я имею право на тебя.

Она бросает на меня победный взгляд своих голубых глаз и чмокает в щеку, оставляя едва заметный след помады.

— Пойдем, Римо. Наши сыновья, кажется, не угомонятся сегодня.

Я усмехаюсь. Пора выходить к стае.