4 глава (граница)

Четверг, 6:47

Сохён проснулась за секунду до будильника.

Она лежала в темноте и смотрела в потолок, прокручивая вчерашнее как плёнку, заевшую на одном кадре. Его губы на своих. Его пальцы, сжавшие её талию так, будто он боялся, что она исчезнет. И его дыхание — сбитое, чужое, слишком близкое, чтобы быть просто поцелуем.

Он ушёл сразу.

Не попрощался. Не посмотрел. Просто встал и ушёл, оставив её одну на крыше с задутой свечой и пустым пакетом из пекарни.

Сохён потрогала свои губы.

Они всё ещё горели.

В школе он сделает вид, что ничего не было. Она знала это так же точно, как то, что солнце встаёт на востоке. Минхо не из тех, кто признаёт слабость при свете дня.

Но она всё равно надела ту самую кофту — не серую, а тёмно-синюю, которую берегла для «особенных дней». Сегодня она не хотела растворяться в бетоне.

Сегодня она хотела, чтобы он смотрел.

---

Четверг, 8:15. Школа «Ханна».

Она ошиблась только в одном.

Он не сделал вид, что ничего не было.

Он сделал вид, что её не существует.

Минхо сидел за своим столом в конце коридора — на троне из кожи и чужого страха. Рядом с ним Сынмин что-то листал в телефоне, справа стоял здоровенный парень по имени Джихун — телохранитель и молот в одном лице. Обычно Минхо смотрел на всех свысока. Сегодня он смотрел сквозь всех.

Сквозь неё.

Сохён прошла мимо, замедляя шаг ровно настолько, чтобы он не мог не заметить. Синяя кофта. Волосы распущены — вчера они были в хвосте. Тени под глазами она замаскировала консилером, но не до конца — пусть видит, что она тоже не спала.

Ничего.

Ни взгляда. Ни поворота головы. Ни единого намёка на то, что вчера он стоял на обледенелой крыше с пирожным в руках.

— Сохён! — окликнул её Чивон, выскакивая из-за угла. Он выглядел встревоженным. — Ты в порядке? Вчера… Минхо искал твой адрес. Он угрожал мне. Я испугался, я…

— Всё хорошо, Чивон, — перебила она мягко. — Он ничего мне не сделал.

— Но зачем ему твой адрес?

Сохён посмотрела через плечо. Минхо всё так же смотрел в стену.

— Не знаю, — солгала она. — Может, хотел прислать цветы.

Чивон не понял шутки. Он вообще перестал что-либо понимать с того момента, как Сохён появилась в этой школе.

---

Четверг, 10:30. Урок литературы.

Сохён сидела за третьей партой второго ряда — той, которую ей определили в первый день. Место было плохим: слишком заметным для тех, кто хотел спрятаться, и слишком уязвимым для тех, кто нажил врагов.

Учительница литературы, молодая женщина с усталыми глазами, что-то рассказывала о символизме в корейской поэзии. Сохён не слушала. Она рисовала на полях тетради.

Она рисовала его.

Не портрет — она не умела рисовать лица по памяти. Она рисовала его руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки, полоска бинта на правой. И зажигалку — ту, что лежала сейчас у неё в кармане.

— Ким Сохён.

Она подняла голову. Учительница смотрела на неё поверх очков.

— Чья это строчка? — она указала на доску, где был написан стих.

Сохён прочитала:

«Даже камень трескается, если в него падать каждый день».

— Ким Соволь, — ответила она. — «В горах».

Учительница кивнула, слегка удивлённая.

— Хорошо. А о чём этот стих, как думаешь?

Сохён посмотрела в окно. За стеклом моросил дождь, и капли ползли по мутному стеклу как слёзы.

— О том, что привычка не равна силе, — сказала она. — Можно годами терпеть боль и думать, что ты крепкий. А потом упасть в последний раз — и рассыпаться. Камни тоже умирают. Просто медленнее.

В классе стало тихо.

Учительница открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

Дверь с грохотом распахнулась.

В проёме стоял Минхо.

Не один — с ним были Джихун и ещё двое парней, которых Сохён не знала. Он не должен был быть здесь — у него другой класс, другое расписание, другой этаж.

Но он пришёл.

— Извините, — сказал он учительнице с фальшивой вежливостью. — Мне нужна Ким Сохён. Директор вызывает.

Ложь была такой прозрачной, что даже учительница не повелась. Но спорить с Минхо в этой школе никто не умел.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Сохён, иди.

Сохён встала. Медленно собрала вещи. Прошла между партами, чувствуя на себе взгляды одноклассников — кто с ужасом, кто с любопытством, кто со злорадством.

Минхо ждал её у двери. Когда она поравнялась с ним, он не двинулся с места — пришлось пройти вплотную, почти касаясь плечом его груди.

— Директор на первом этаже, — сказала она, не глядя на него. — Или ты забыл?

— Заткнись и иди, — ответил он тихо, и в его голосе не было злости. Было что-то другое. Напряжённое. Сорванное.

Они вышли в коридор. Джихун и двое других остались снаружи — закрыли дверь и встали, как часовые.

— Что ты несла на литературе? — спросил Минхо, когда они отошли на несколько шагов. — Про камни. Про смерть.

— Ты подслушивал?

— Я слышал.

— Это называется подслушиванием, Минхо.

Он резко остановился. Развернул её за плечо — грубо, так что она ударилась спиной о стену.

— Ты думаешь, это игра? — спросил он. Вблизи она увидела его глаза — красные, воспалённые, с тёмными кругами. Он тоже не спал. — Ты думаешь, можно просто так лезть в чужую голову и говорить такие вещи?

— Какие вещи? — спросила она спокойно. — Правду?

— Ты не знаешь никакой правды.

— Тогда скажи мне.

Он прижал её к стене сильнее — предплечьем к ключицам, не давая дышать полной грудью. Его лицо было в сантиметре от её лица.

— Ты не знаешь, каково это — расти с братом, который смотрит на тебя как на обузу. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как мать умирает, потому что у тебя нет денег на нормальную больницу. Ты не знаешь, каково это — не спать по ночам, потому что если ты закроешь глаза, ты снова увидишь её лицо.

— Тогда расскажи, — прошептала Сохён.

Её голос не дрожал. Она смотрела прямо в его чёрные глаза, и в них, в самой глубине, она увидела не зверя. Она увидела мальчика.

Мальчика, который просто хотел, чтобы кто-то остался.

Минхо отпустил её. Отшатнулся так резко, будто обжёгся.

— Зачем ты пришла в эту школу? — спросил он хрипло.

— Судьба, — ответила она. — Или случайность. Или кто-то наверху решил пошутить.

— Я не верю в судьбу.

— А во что ты веришь?

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— В то, что если кто-то приближается ко мне — он либо хочет меня использовать, либо боится.

— А если я не боюсь и не хочу ничего?

— Тогда ты врёшь.

Сохён сделала шаг к нему. Один. Второй. Теперь она стояла перед ним, подняв голову, потому что он был выше на целую голову.

— Минхо, — сказала она тихо. — Вчера на крыше. Ты пришёл не потому, что хотел меня использовать. И не потому, что боялся. Ты пришёл, потому что не хотел быть один. Так же, как я.

Он молчал. Его челюсть была сжата так, что на скулах заходили желваки.

— Я ненавижу, когда меня читают, — сказал он сквозь зубы.

— А я ненавижу, когда притворяются, — ответила она.

Он шагнул вперёд. Она не отступила. Теперь между ними не было расстояния — только его дыхание, её запах (яблоки и дождь), и тишина, такая громкая, что закладывало уши.

— Если ты скажешь кому-нибудь о вчерашнем, — начал он.

— Не скажу, — перебила она. — Это наше.

— Нашего нет.

— Есть.

Он замер. Её рука легла на его грудь — туда, где под тканью футболки колотилось сердце. Слишком быстро для человека, который утверждает, что ему всё равно.

— Твоё сердце бьётся быстрее, — сказала она.

— Это бешенство.

— Это ты врёшь.

Минхо схватил её за руку. Не больно — крепко, как будто держался за спасательный круг.

— Ким Сохён, — сказал он, и в его голосе вдруг не осталось ни злости, ни игры. Только усталость. Такая глубокая, что ей было больно слушать. — Оставь меня в покое. Пожалуйста.

Он сказал «пожалуйста».

Минхо, который никогда ни о чём не просил.

Сохён медленно вынула руку из его захвата.

— Я не могу, — сказала она. — Ты сам меня нашёл. На крыше. С пирожным. Ты сделал первый шаг, Минхо. Теперь не проси меня отступать.

Она развернулась и пошла обратно в класс.

На полпути она услышала его голос — тихий, почти неслышный:

— С днём рождения, Ким Сохён. Ты опоздала на один день.

Она не обернулась. Но улыбнулась.

Так, что у неё защипало в глазах.

---

Четверг, 16:00. Заброшенный спортзал.

Она знала, что он будет там.

Не потому, что он сказал. Не потому, что она гадала. Просто после всего, что случилось за эти дни, у них появилось одно место на двоих — восточное крыло, заброшенный спортзал с выбитыми окнами и старыми матами.

Место, где никто не искал. Место, где можно было быть настоящими.

Минхо сидел на подоконнике. Не курил — просто сидел, смотрел в дыру в стене, за которой виднелось серое небо.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, когда её шаги зашуршали по битому стеклу.

— Тогда зачем сказал «оставь меня в покое»?

— Затем, что надеялся, ты послушаешься.

— Ты же знал, что не послушаюсь.

Он усмехнулся. Без злости. Просто — устало.

— Значит, мы оба идиоты.

Сохён подошла ближе. Села на мат, стоящий у стены — не рядом с ним, но и не далеко. На расстоянии вытянутой руки.

— Расскажи про маму, — попросила она.

Он не ответил долго. Так долго, что она уже подумала — он ушёл в себя, в ту чёрную комнату, куда никого не пускал.

— Ей было сорок два, — сказал он наконец. — Рак. Поджелудочная. Деньги кончились на третьей химии. Отец уже сидел. Брат сказал: «Не на что». На самом деле были деньги. Просто он решил, что она уже не жилец.

Сохён сжала пальцы в кулак.

— Сколько тебе было?

— Четырнадцать. — Он посмотрел на свои руки. На шрамы. — Я не мог смотреть, как она умирает. Сбегал из дома. Ночевал на вокзалах. Вернулся, когда… когда уже всё.

Тишина.

— Я не был на похоронах, — добавил он глухо. — Не смог.

Сохён встала. Подошла к нему. Медленно — чтобы он мог остановить её, если захочет.

Не остановил.

Она села рядом с ним на подоконник. Их плечи почти касались.

— Минхо, — сказала она. — Ты не виноват.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы ты мог что-то изменить — ты бы изменил. Ты не монстр. Ты просто мальчик, который слишком рано остался один.

Он повернул голову. Посмотрел на неё. В его глазах не было слёз — он разучился плакать три года назад. Но в них было что-то, что хуже слёз.

Пустота. Которую начала заполнять она.

— Я не умею быть хорошим, — сказал он.

— А я не прошу тебя быть хорошим. — Она положила ладонь поверх его разбитых костяшек. — Просто перестань притворяться, что тебе всё равно.

Он переплёл свои пальцы с её. Молча.

Так они сидели в заброшенном спортзале, под выбитым окном, пока за окном темнело. Он не целовал её. Она не говорила лишнего.

Просто держались за руки.

Как будто это могло спасти.

---

Четверг, 19:30. Дом Сохён.

Она вернулась поздно. Отец прислал ещё одно сообщение — она прочитала и удалила. Не потому, что злилась. Просто если она начнёт отвечать, то заплачет, а слёзы сегодня не входили в её планы.

Она достала из кармана зажигалку Минхо.

Щёлкнула. Огонь.

Сегодня она узнала о нём больше, чем за все предыдущие дни. Узнала про маму. Про брата. Про пустоту, которую он заполняет драками и сигаретами.

И поняла одну вещь, от которой стало страшно.

Она влюбляется в него.

Не в короля школы. Не в хулигана. Не в того, кого все боятся.

В мальчика, который пришёл на её день рождения с пирожным за тысячу вон, потому что не хотел, чтобы она была одна.

Сохён закрыла глаза.

— Что же ты делаешь со мной, Ли Минхо? — прошептала она в пустоту.

Ей никто не ответил.

Но где-то на другом конце города Минхо сидел в своей пустой квартире, сжимая в руке телефон с её номером (он выбил его у Чивона под угрозой смерти) — и не решался написать.

Он вообще ничего не решался сделать впервые за три года.

И это бесило его больше, чем любой враг.