3 часть (семнадцать ударов сердца)

Среда, 00:00

Сохён не спала.

Она лежала на узкой кровати в съёмной комнате, которую отец снял на первые два месяца. Стены были голыми — она не стала вешать рисунки. Зачем, если они всё равно сорвутся, когда придётся съезжать?

В телефоне мигнуло уведомление.

«С днём рождения, доченька. Прости, что не рядом. Папа».

Сохён провела пальцем по экрану. Не ответила. Не потому, что злилась. Просто если она начнёт писать — разреветься, а завтра в школу, а завтра Минхо, а завдрать, выжить.

Ей исполнилось семнадцать.

Никто в этой школе не знал. Никто не поздравил. Даже Чивон — и тот забыл, хотя она вчера обмолвилась.

Сохён закрыла глаза.

И не заметила, как уснула.

---

Среда, 7:45

Она вошла в школу, опустив голову. Серый свитер. Серые тени под глазами. Серый день.

В шкафчике лежал конверт.

Чистый, белый, без имени. Сохён оглянулась — коридор был пуст. Распечатала.

Внутри — рисунок. Углём. Сломанное дерево, которое она рисовала вчера на подоконнике. Кто-то сфотографировал его и перерисовал. Но перерисовал странно: к корням дерева кто-то приписал тонкие крылья.

«Сломанное тоже может летать. С днём рождения».

Почерк был мужским. Резким, с нажимом.

Сохён перевернула лист. На обороте — ни имени, ни намёка.

Только маленькая чёрная точка в углу.

Как выщербина на зажигалке.

---

Среда, 12:30. Столовая.

Сохён не пошла к третьему ряду. Не пошла к Айрин. Взяла поднос и направилась к пустому столику у окна — тому, что стоял на границе между «вторым» и «третьим» миром.

Никто не сел рядом.

Но никто и не тронул.

Она ела суп, смотрела в окно и чувствовала взгляд. Тяжёлый, прожигающий затылок.

Минхо сидел за своим столом. Не ел. Смотрел на неё.

Сынмин что-то шептал ему на ухо — Минхо не слушал. Пальцы его правой руки были замотаны бинтом. Вчерашний удар о стену.

Сохён подняла голову. Посмотрела прямо.

Он не отвёл глаз.

Она — тоже.

Три секунды. Пять. Десять.

Вокруг зашушукались.

— Она с ума сошла, — прошелестело слева.

— Смотрит на него, — справа.

— Сейчас взорвётся.

Но Минхо не взорвался. Он медленно поднёс руку к губам — замотанную, в бинтах — и улыбнулся. Той самой голодной улыбкой.

Потом встал и пошёл к выходу.

Проходя мимо её стола, наклонился и сказал так тихо, чтобы слышала только она:

— Семнадцать, говоришь? Маленькая ещё.

И вышел.

Сохён сжала ложку так, что побелели костяшки.

Откуда он знает?

---

Среда, 16:00. Восточное крыло.

Она нашла его там, где и ожидала. У заброшенного класса, где вчера он чуть не ударил её. Минхо сидел на подоконнике, курил. Без куртки — одна футболка. На предплечьях — свежие шрамы и старые, переплетённые как паутина.

— Ты следишь за мной? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты положил рисунок в мой шкафчик, — ответила Сохён, закрывая дверь. — Ты следишь за мной.

— Пф.

Он щёлкнул зажигалкой — новой, серебряной. Прикурил.

— Твоя старая у меня, — сказала Сохён.

— Знаю.

— И ты не просишь её вернуть.

Минхо медленно выдохнул дым в потолок.

— Потому что ты не вернёшь, даже если попрошу. А я не люблю просить.

— А что ты любишь?

Он повернул голову. Посмотрел на неё так, что у Сохён перехватило дыхание. Не как на врага. Не как на жертву. Как на загадку, которую он не мог разгадать уже третьи сутки.

— Люблю, когда молчат, — сказал он. — Но ты, видимо, не умеешь.

— Умею, — Сохён сделала шаг вперёд. — Когда есть о чём молчать.

Он встал. Оказалось, что она подошла слишком близко. Пахло от него табаком, кожей и чем-то горьким — как полынь.

— Сегодня тебе семнадцать, — сказал он тихо. — Я запомнил.

— Зачем?

— Не знаю. — Он наклонился к её лицу. — Бесит.

— Тогда отойди.

— Не могу.

Сохён подняла руку. Коснулась его щеки — там, где вчера была чужая кровь, а сегодня — чистая кожа. Он не отдёрнулся. Не ударил. Замер.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Это бешенство.

— Нет, — она провела пальцами по его скуле. — Это страх. Ты боишься меня, Минхо. Потому что я вижу тебя настоящего.

Он схватил её за запястье. Сильно. До хруста.

— Ты не видишь ни хрена, — прошипел он.

— Тогда покажи.

Тишина.

Он сжал её руку — больно, до синяков. Она не вырывалась.

Потом резко отпустил. Отшагнул. Взял со стола пачку сигарет и пошёл к двери.

— Минхо, — окликнула Сохён.

Он остановился. Не обернулся.

— Спасибо за рисунок.

Он стоял так несколько секунд. Потом вышел, хлопнув дверью.

Сохён осталась одна. Посмотрела на запястье — на нём уже проступали красные следы от его пальцев.

Она прижала их к губам.

И не поняла — зачем.

---

Среда, 23:47

Сохён сидела на крыше своего дома. Маленькой, бетонной, с видом на чужие окна. В руке — зажигалка Минхо. Она щёлкала ею, смотрела на огонь.

Сегодня ей исполнилось семнадцать.

Первый день рождения без мамы. Без папы. Без торта.

Без всего, кроме этого огня.

— Долго искал твой дом.

Она вздрогнула. Обернулась.

Минхо стоял на лестнице, ведущей на крышу. В чёрной толстовке, с пакетом в руке.

— Как ты…

— У Чивона спросил. Угрожал. Плакал, но сказал.

Сохён не знала, смеяться или бояться.

— Ты пришёл.

— Пришёл.

— Зачем?

Он подошёл. Сесть не сел — стоял рядом, глядя вниз на огни города.

— Ты не должна была быть одна, — сказал он. Глухо, как будто выталкивал слова через силу. — Сегодня. В твой день.

Сохён смотрела на его профиль. Острый, жёсткий, с вечно разбитой губой.

— Откуда ты знаешь, что я одна?

— Потому что я тоже один, — ответил он.

И достал из пакета маленький пирожное. С одной свечой.

— Загадывай, — сказал он.

Сохён не верила своим глазам. Минхо. Король школы. Хулиган, который вчера разбил стену рядом с её головой. Стоит на обледенелой крыше с пирожным за тысячу вон и смотрит на неё так, будто она — единственное, что имеет значение.

Она зажгла свечу от его зажигалки.

— Я не знаю, что загадать, — прошептала она.

— Загадай, чтобы я ушёл, — сказал он с кривой улыбкой.

— А если я загадаю, чтобы ты остался?

Он замолчал.

Свеча горела между ними. Маленький огонь в огромном холодном городе.

— Задувай, — сказал он тихо. — А то растает.

Сохён задула.

И в темноте, прежде чем её глаза привыкли, она почувствовала его губы на своих.

Не грубые. Не злые. Дрожащие.

Он целовал её так, будто она была последней водой в пустыне.

А она не отстранилась.

Потому что впервые за три года её день рождения перестал быть просто датой.