ГЛАВА 8. ЗАВТРАК С МОНСТРОМ. «ЕДА И НЕНАВИСТЬ»

— Я не буду это есть, — Марьяна отодвигает тарелку с идеально приготовленной яичницей и лососем.

— Будешь. — Маркс сидит напротив, пьёт чёрный кофе. Тоже не завтракает. Просто смотрит на неё. — Ты не ела три дня.

— Откуда ты знаешь?

— Камеры.

Она бледнеет.

— Ты... ты установил камеры в моей квартире?

— Да. И здесь тоже. Каждую минуту я вижу, дышишь ты или нет.

— Ты... — Голос срывается. — Ты больной ублюдок.

— Оскорбления не меняют фактов. — Он спокойно кладёт вилку. — Ешь. Или я буду кормить тебя сам.

— Не посмеешь.

— Марьяна, я похитил тебя среди бела дня. Ты думаешь, меня остановит ложка?

Она берёт вилку. Ест. Потому что он прав. Потому что в его глазах — холодная, спокойная решимость. Он сделает. Он всё сделает.

— Тебе идёт злость, — замечает Маркс.

— А тебе идёт ад. Собираешься туда?

— Уже. — Он делает глоток кофе. — С того дня, как увидел тебя.

Ложка замирает у её рта.

— Что?

— Ты — моё наказание. Марьяна. Я знал, что такое страх, боль, кровь. Я не знал, что такое — хотеть быть лучше. Ради кого-то. — Он ставит чашку. — А теперь знаю. И это больнее всех пуль, которые я ловил.

— Не надо. — Она отодвигается. — Не надо делать из этого романтическую историю. Ты похититель. Я — заложница. Всё.

— Хорошо. — Он кивает. — Буду ждать, когда ты перестанешь это повторять.

Он встаёт, идёт к выходу.

— Куда ты?

— Работа. Еда в холодильнике. Охрана за дверью. Телефон в гостиной — только для звонков подругам. Набирай первой.

Он уходит.

Марьяна сидит, смотрит на недоеденный завтрак.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она. — Я ненавижу тебя, слышишь?

Но внутри поднимается что-то тёплое.

Телефон. Он дал ей телефон.

Значит, доверяет? Или просто уверен, что она никуда не денется?

Она идёт в гостиную. Смотрит на телефон. Новенький, без марки. Одна кнопка — вызов.

Нажимает.

— Эмили?..

— МАРЬЯНА! Ты где?! Мы обыскались! Полиция... я заявила в полицию...

— Не надо полиции. — Марьяна садится на диван, поджимает ноги. — Я... у меня всё хорошо.

— Где ты? Кто этот мужик?

— Он... — Марьяна смотрит в потолок, где видит маленькую чёрную точку камеры. Машет ей. Маркс наверняка смотрит. — Он заботится обо мне.

— МАРЬЯНА! Ты в синдроме Стокгольма!

— Нет. — Она закрывает глаза. — Я просто... очень устала убегать.

— Дай мне адрес! Я вытащу тебя!

— Не надо. Эмили, прошу. Не влезай. Он опасен. Не для меня — для тебя.

— Я не боюсь!

— А я боюсь. Не за себя. За тебя.

— Марьяна...

— Всё. — Она кладёт трубку. Смотрит на камеру. — Ты доволен? Я никуда не звоню. Я не зову на помощь. Я буду твоей послушной девочкой.

Динамик телефона оживает. Его голос, хриплый, низкий:

— Ты никогда не будешь послушной. Это я в тебе и люблю.

Она замирает. Слово «люблю» — горячее, запретное, страшное.

— Не говори так, — шепчет.

— Не буду. — Тишина. Потом: — Завтра поедем в город. Выберем тебе новую одежду.

— Зачем?

— Потому что ты носишь чужую.

Она смотрит на свою футболку (Эмили), джинсы (Мира). Правда — чужие.

— Ты купишь мне одежду?

— Да.

— А если я скажу «нет»?

— Скажешь «да». Потому что в глубине души тебе хочется узнать, каково это — когда о тебе заботятся. Не жалеют. Не терпят. Заботятся.

Она молчит.

— Встретимся у выхода в девять, — говорит Маркс и отключается.

Марьяна сидит на диване, обхватив колени.

— Боже, — шепчет. — Кажется, я начинаю привыкать.