ГЛАВА 9. ШОПИНГ. «ПЕРВАЯ УЛЫБКА»

— Эта, — Маркс протягивает платье. Тёмно-зелёное, под цвет её глаз.

— Безвкусица.

— Примерь.

— Не хочу.

— Тогда я куплю всё, что ты отклонишь.

— Ты не посмеешь.

Он смотрит на продавщицу:

— Всё, что эта девушка тронет, — положите в пакет.

— С ума сошёл?! — Марьяна вырывает платье у него из рук. — Я примерить! Понял? Примерю!

Он улыбается. Впервые. Не страшно, не холодно — почти тепло.

— Я знал, что ты быстро учишься.

В примерочной она смотрит на себя в зеркало. Платье сидит идеально. Дорогая ткань, тонкая работа. Она выглядит... красивой. Не «милой» или «симпатичной». Красивой. Как женщина.

Она выходит.

— Ну и? — спрашивает Маркс.

— Ужасно.

— Врёшь.

— С чего ты взял?

— Глаза блестят. — Он подходит ближе, поправляет лямку на плече. — Ты себе нравишься. Впервые за долгое время.

— Отвали.

— Хамство — признак смущения.

Она закатывает глаза. Он смеётся. Коротко, сухо, но настояще.

— Куплю, — говорит.

— Я не говорила, что возьму.

— Ты возьмёшь. Потому что честно себе нравишься.

Она не отвечает. Не потому что нечего сказать. Потому что он прав.

Час спустя. Обувной магазин.

— Эти, — Маркс показывает на туфли на высоком каблуке.

— Я упаду.

— Я поддержу.

— Не надо меня поддерживать.

— Тогда бери балетки. — Он кивает на розовую коробку.

— Это ты мне указываешь?

— Я предлагаю. — Он садится на пуфик, смотрит на неё снизу вверх. — Но если ты упадёшь на каблуках, я всё равно подхвачу. Потому что не могу смотреть, как ты падаешь. Даже в мелочах.

Марьяна смотрит на него. Впервые без ненависти. С удивлением.

— Ты странный.

— Я? — Он наклоняет голову. — Это я странный?

— Для убийцы ты слишком... заботливый.

— Для сироты ты слишком живая. — Он встаёт. — Мы квиты.

Она берёт балетки.

Кафе. Обед.

— Зачем ты всё это делаешь? — Марьяна вертит в руках чашку. — Одежда, обувь, особняк. Ты можешь засунуть меня в подвал и забыть.

— Могу. — Маркс режет стейк. — И тогда ты будешь ненавидеть меня правильно. Сильно и чисто. Но я не хочу твоей ненависти. Я хочу твоей... усталости.

— Усталости?

— Устать ненавидеть так же тяжело, как любить. Рано или поздно наступает момент, когда засыпаешь без мыслей о враге. — Он поднимает глаза. — Я жду этого момента.

— И что ты сделаешь, когда он наступит?

— Спрошу, не хочешь ли ты кофе.

— Это всё?

— А что ты хочешь? Клятвы? Стихов? Крови на снегу?

— Я хочу... — Она замолкает. Не знает, чего хочет.

— Вот, — кивает Маркс. — Ты не знаешь. Познакомимся заново. Не как похититель и жертва. Как мужчина и женщина.

— Ты не умеешь знакомиться.

— Научишь.

Она смотрит на него долго. Потом берёт салфетку, пишет номер и протягивает ему.

— У меня нет телефона.

— Вот. — Он протягивает ей айфон. — Мой номер — единственный в памяти. Звони, если захочешь поговорить. Или нет.

Она берёт телефон. Прячет в карман.

— Спасибо.

— За что?

— За... — Она мнётся. — За то, что не трогаешь. За то, что дал позвонить подруге. За... кофе.

Слова даются тяжело. Как будто она выдёргивает их из себя.

— Пожалуйста. — Он встаёт, кладёт деньги за обед. — Едем домой.

— Я не хочу домой.

— Куда ты хочешь?

— Не знаю. — Она смотрит в окно. На людей, которые живут обычной жизнью. — Подальше от тебя.

— Это невозможно. Я буду рядом всегда. Но если ты хочешь гулять — поедем в парк.

— Без охраны?

— Без охраны.

— Один?

— Один.

— Ты не боишься, что я сбегу?

— Боюсь. Но если ты сбежишь — я найду. А если не найдёшь — за что мне тогда себя уважать?

Она встаёт.

— Ладно. Парк.

Парк. Вечер.

— Расскажи о себе, — говорит Маркс. Они сидят на скамейке. Вокруг — дети, голуби, обычная жизнь. Он здесь чужой, как волк в овчарне.

— Что именно?

— Что ты любила в детстве. Когда не боялась.

— Я всегда боялась. — Она смотрит на карусель. — С трёх лет. Мама умерла, папа женился... Я всех боялась.

— А сейчас?

— Сейчас — тебя.

— Честно.

— А что мне врать? — Она поворачивается к нему. — Ты убиваешь людей. Ты похитил меня. Ты не боишься ничего. Неудивительно, что я тебя боюсь.

— Не надо врать себе, Марьяна. — Он смотрит на неё в упор. — Ты меня не боишься. Боялась бы — не пошла за мной в парк. Не ела бы со мной завтрак. Не смеялась бы сегодня в примерочной.

— Я не смеялась.

— Смеялась. Когда упали туфли. Ты смеялась. И я слышал этот звук. Смех человека, который забыл, как это — быть счастливым.

Она замолкает. Потому что он прав.

— И что теперь? — шепчет.

— Ничего. — Он смотрит вперёд. — Сидим. Смотрим на карусель. И не убиваем сегодня никого.

— Это шутка?

— Отчасти. — Он встаёт, протягивает руку. — Пойдём? Мороженое?

— Ты серьёзно? Мороженое?

— Почему нет? Ты любишь пломбир.

— Откуда ты?

— Я всё про тебя знаю, Марьяна. Даже то, что ты забыла.

Она берёт его за руку. Не из нежности — из любопытства. Какая она, рука убийцы? Тёплая. Шершавая от татуировок. Сильная.

— Не привыкай, — говорит она.

— Поздно, — отвечает он.

И они идут к ларьку с мороженым. Как обычные люди. Только если бы прохожие знали, кто он. И кто она.

Но они не знают.

Марьяна лижет пломбир и впервые за много лет чувствует себя почти счастливой.

И ненавидит себя за это.