ГЛАВА 6. ОСОБНЯК МОНСТРА. «ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА»

Машина останавливается у ворот высотой в три человеческих роста. Кованое железо, чугунные шипы. Как в средневековом замке.

— Выходите, — Сэм открывает дверь.

Марьяна не двигается.

— Выходите, или я вытащу вас силой. Выбирайте.

— Вы не посмеете. Маркс сказал — не трогать.

— Маркс сказал — привести любой ценой. — Сэм наклоняется, смотрит ей в глаза. — Он не уточнял, в каком состоянии.

Марьяна выходит. Руки дрожат, но она держит спину прямо. Она не покажет страх. Не перед ними.

Особняк огромен. Белый камень, колонны, широкие ступени. Вокруг — сад с фонтанами. Это красиво. По-богатому красиво. Но Марьяне кажется, что камни пахнут кровью.

Дверь открывается сама. За ней — холл с мраморным полом, хрустальной люстрой и огромной лестницей.

На лестнице стоит ОН.

Маркс. В чёрной рубашке с закатанными рукавами. Босиком. Волосы чуть влажные — только из душа.

— Оставьте нас, — говорит он тихо.

Сэм и остальные исчезают. Закрывают дверь.

Тишина. Только её дыхание и капли воды, падающие с его волос.

— Зачем ты привезла меня сюда? — Марьяна сжимает кулаки, чтобы не дрожать. — Ты ответишь за это.

— Я отвечу за всё. — Он спускается на одну ступень. Она отступает. — Но не сегодня.

— Ты псих. Ты больной псих.

— Я слышал уже. — Он спускается ещё ниже. — Это не лечит.

— Отпусти меня.

— Нет.

— У меня есть права. Я позвоню...

— Кому? — Он останавливается в трёх метрах от неё. Смотрит сверху вниз. — Полиция знает меня лично. Телефоны? Я заблокировал все вышки в радиусе километра. У тебя нет интернета, нет связи, нет выхода.

Марьяна смотрит на него. В её глазах — холодная, белая ненависть.

— Ты думаешь, если удержишь меня силой, я полюблю тебя?

— Нет. — Его голос ровный, как лезвие. — Я не настолько глуп. Но ты будешь в безопасности. А любовь... любовь приходит или нет. Это не главное.

— А что главное?

— Чтобы ты дышала. — Он делает шаг вперёд. Она не отступает. — Каждое утро. Каждый вечер. Чтобы ты ела, спала, смеялась. Даже если смеёшься не надо мной. Даже если ненавидишь меня каждую секунду.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, — выплёвывает она. — Ты чудовище. Ты убийца. Ты похитил меня.

— Да. — Он кивает. — И я заплачу за это. Но не сейчас.

Он протягивает руку. Она не берёт. Он не настаивает.

— Пойдём, я покажу твою комнату.

— Мою? — она смеётся. Жёстко. — Это моя комната? Или камера?

— Твоя. С видом на сад. С книгами, роялем, мягкой кроватью. — Он идёт вверх по лестнице, не оборачиваясь. — Иди за мной.

Она не двигается.

Маркс останавливается. Полуоборот.

— Марьяна. Если ты не поднимешься сама, я спущусь и подниму тебя на руках. Как тебе удобнее?

Она идёт. Потому что выбора нет. И потому что внутри, в самом потаённом месте, ей вдруг становится... спокойно. Ей говорят, что делать. Её ведут. Не надо решать. Не надо бояться завтрашнего дня.

Это страшное спокойствие.

Комната — огромная. Белые стены, французские окна, шёлковое бельё. На столе — свежие цветы. На полке — книги, которые она хотела прочитать. В углу — рояль.

— Почему рояль? — спрашивает она. Голос сел.

— Ты играла в детстве. Пока мама не умерла. Я нашёл твои старые записи.

Марьяна оборачивается. Смотрит на него. Впервые не с ненавистью. С ужасом.

— Ты копался в моём прошлом?

— Я хотел знать всё. Что ты любишь. Чего боишься. Что делает тебя счастливой.

— Ты не имел права.

— Я имею право, потому что я... — он замолкает.

— Потому что ты кто? — она наступает на него. — Хозяин? Бог? Палач?

— Потому что я люблю тебя, — говорит он тихо. И в его голосе — впервые — не сталь. Усталость. Боль. — Я не умею любить правильно. Я умею только брать, защищать, убивать. Но я люблю тебя. С того самого дня в кафе. И я не отпущу. Даже если ты будешь ненавидеть меня до гроба.

Марьяна смотрит на него. Долго. Потом подходит к роялю, поднимает крышку и со всей силы бьёт по клавишам. Резкий, диссонансный звук.

— Это моя любовь к тебе, — говорит она. — Фальшивая. Громкая. Уродливая.

Она поворачивается и быстрым шагом идёт к двери.

— Заперто, — говорит Маркс ей в спину.

— Открой.

— Нет.

— Я сказала — ОТКРОЙ! — кричит она. Хватает с комода тяжёлую статуэтку, швыряет в него.

Маркс не уклоняется. Статуэтка попадает в плечо. Он даже не вздрагивает.

— Ещё, — говорит спокойно.

Она хватает вазу. Швыряет. Мимо.

— ЕЩЁ. — Он идёт на неё. Она пятится.

— Не подходи!

— Что ты сделаешь? Убьёшь меня? — он почти смеётся. — Попробуй.

Марьяна хватает бокал. Разбивает его о край стола и замахивается острым краем.

— Я тебя порежу.

— Режь.

— Я серьёзно!

— Я тоже. — Он подходит вплотную. Она вжимается в стену. — Режь, Марьяна. Если тебе станет легче — режь. Кровь я переживу. Твои слёзы — нет.

Её рука дрожит. Она не может. Не из жалости — из ужаса. Потому что понимает: он правда позволит. Он правда не тронет. Он правда готов умереть.

Она бросает бокал. Стекло разлетается осколками.

— Я тебя ненавижу, — шепчет. И плачет.

Маркс смотрит на её слёзы. Делает шаг назад.

— Я пришлю ужин.

И уходит.

Ночь.

Марьяна сидит на подоконнике. Смотрит на звёзды. За окном — сад, охрана, забор. Она — в золотой клетке.

Она ненавидит его.

Но почему тогда, когда он ушёл, комната стала пустой?

Почему она вспоминает его голос: «Я не умею любить правильно»?

Почему внутри, где-то глубоко, она чувствует не облегчение от того, что он ушёл, а... страх? Не за себя. За него. За то, что он когда-нибудь сломается.

— Дура, — шепчет она себе. — Он психопат. Убийца. Похититель. А ты... ты...

Она не договаривает.

Потому что боится правды.