ГЛАВА 2. СТРАХ И НЕНАВИСТЬ. «ПЕРВАЯ КРОВЬ»

— Я заявлю в полицию, — говорю я, сжимая телефон так, что пальцы белеют.

— На что? — Мира сидит на моей кровати, обхватив колени. — Что мужчина смотрел на тебя? Это не преступление.

— Он знает, где я живу. Он знает, когда я не сплю. Это сталкинг.

— Сталкинг трудно доказать, — вздыхает Мира. Она умная, учится на юриста. — Нужны угрозы, преследование, нарушение границ...

— А это? — я открываю дверь подъезда. На коврике — огромный букет алых роз. И записка: «Ты красивее, когда не боишься. Подписи нет».

Розы пахнут тяжело, приторно. Как на похоронах.

— Это уже слишком, — шепчет Мира. — Но полиция... Марьяна, ты знаешь, как они относятся к таким заявлениям.

— А что мне делать? — у меня дрожит голос. — Он везде. Я выхожу из дома — он в машине напротив. Иду в кафе — он там. Я чувствую его взгляд даже когда его нет.

— Ты уверена, что он не просто... ухаживает? — Мира смотрит на розы. — Может, он просто неуклюжий поклонник?

— Мира, — я смотрю на неё, и слёзы наворачиваются на глаза. — Вчера вечером в моей квартире кто-то был.

— Что?!

— Я пришла, и дверь была закрыта. Задвижка на месте. Но пахло... табаком. Его табаком. И ванная была мокрая. Кто-то принимал душ.

Я не говорю ей главного. Не говорю, что на постели остался след — как будто кто-то сидел и смотрел, как я сплю.

— Это уже серьёзно, — Мира бледнеет. — Нужно менять замки.

— Я уже поменяла. Два дня назад.

— И?

— Сегодня утром замок был открыт. Ключом. Моим ключом, которого ни у кого нет.

Мы сидим в тишине. За окном темнеет. Мне кажется, что в углу комнаты кто-то стоит. Но никого нет.

— Марьяна, — Мира берёт меня за руку. — Давай ты поживёшь у меня?

— Нельзя. — Я качаю головой. — Если он нашёл меня здесь, найдёт и у тебя. Я не хочу подвергать тебя опасности.

— А если он тебя...

— Не надо, Мира. Пожалуйста.

Я ложусь спать с ножом под подушкой. Впервые беру его в руки. Лезвие холодное. Как его глаза.

Я засыпаю и вижу сон: его лицо надо мной, его руки на моих запястьях, и я не могу дышать. Просыпаюсь в холодном поту.

И чувствую запах табака.

Запах его табака.

В моей комнате.

— Выходи, — шепчу я. — Я знаю, что ты здесь.

Тишина.

— Я не боюсь тебя, — вру я. — Выходи.

Ничего.

Встаю, включаю свет. Никого. Но ванная — влажная. А на зеркале остался след: кто-то провёл пальцем по стеклу.

Я не сплю до утра.

На следующий день я собираю вещи. Не много: документы, немного денег, телефон. Я хочу уехать. К тёте в другой город. К Эмили на дачу. Куда угодно, только подальше от него.

Но когда открываю дверь — он стоит на лестничной клетке.

Прислонился к стене, руки в карманах. Смотрит. Ждёт.

— Уходишь? — спрашивает спокойно.

— Ухожу.

— Думаешь, поможет?

— Попытаться стоит.

— Марьяна, — он делает шаг ко мне. Я отступаю в квартиру. Он входит следом. Не спрашивая. — Ты можешь бежать сколько угодно. Я всё равно найду. В любом городе. В любой стране.

— Вы псих, — шепчу я. — Вы больной псих.

— Возможно. — Он кивает. — Но это не меняет фактов.

— Каких фактов?!

— Ты моя. — Он подходит ближе. Я вжимаюсь в стену. Моё сердце колотится так, что, кажется, разорвёт грудную клетку. — Ты ещё не знаешь этого. Ты ненавидишь меня, боишься, хочешь убежать. Но твоё тело знает. Твои глаза, когда ты на меня смотришь... В них не только страх.

— Вру, — выплёвываю я. — Там только страх и отвращение.

— Искренне? — Он наклоняет голову. — Проверим.

Он тянется ко мне. Я замахиваюсь. Удар. Пощёчина. Звонкая.

Его лицо поворачивается в сторону. На щеке — красный след.

— Вот тебе моё отношение, — говорю я, и голос не дрожит. Впервые. — Ненависть. Чистая. Холодная. Ненависть.

Маркс медленно поворачивает голову. Трогает щёку. Смотрит на пальцы.

И улыбается.

Не страшно. Не холодно. Почти нежно.

— Я знал, что ты огонь, — говорит он. — Ты только притворяешься слабой.

— Уйдите, — шепчу я.

— Уйду. — Он кивает. — Но не навсегда.

Он выходит. Я падаю на пол, закрываю лицо руками и плачу. Впервые за многие годы.

Я плачу от страха.

От ненависти.

И от того, что в глубине души — в самом тёмном, запретном месте — я знаю: он прав.

Моё тело не боится.

Оно ждёт.