3. Зверь внутри

Месяц спустя.

Я перестала удивляться по утрам. Перестала рассматривать себя в зеркало в поисках новых шрамов или, наоборот, слишком идеальной кожи. Перестала вздрагивать от каждого звука и замирать от каждого запаха. Я просто... приняла.

Моё тело больше не было только моим. Оно стало чем-то большим. Чем-то, что просыпалось по ночам и смотрело на луну глазами, которые жаждали свободы.

Стайлз назвал это «синдромом кошачьей идентичности». Скотт просто понимающе кивал. А я училась жить заново.

Первые изменения были незаметными, но такими... правильными. Я вдруг обнаружила, что могу дотянуться до верхней полки, даже не вставая на цыпочки. Что мои движения стали плавными, текучими, словно я танцую даже когда просто иду за молоком в холодильник. Что я могу поймать упавшую кружку раньше, чем она коснётся пола, и это происходит само собой, без участия мозга.

— Это жутко, — сказал Стайлз однажды, когда я на спор запрыгнула на школьный шкафчик с места. — Ты как резиновая.

— Я гибкая, — поправила я, спрыгивая вниз с грацией, которой позавидовала бы любая балерина. — Это называется «гибкая».

— Это называется «моя сестра — цирковой акробат», — парировал он, но в глазах у него было восхищение.

Скотт менялся иначе. Он стал сильнее, быстрее, его слух и обоняние обострились до предела. Но он был оборотнем, а я... я была чем-то другим. Стайлз перерыл пол-интернета, но так и не нашёл ничего про людей, которых кусают пумы. В бестиарии, который Эллисон принесла от своих охотничьих предков, про таких как я не было ни строчки.

— Может, ты уникальная, — сказал Скотт однажды, когда мы втроём сидели у него в комнате. — Может, пумы вообще не кусают людей. Или кусают, но никто не выживает.

— Утешил, спасибо, — фыркнула я, но внутри кольнуло.

Я не знала, кто я. И это пугало больше, чем любые альфы и охотники.

События того месяца проносились мимо меня, как в ускоренной съёмке. Скотт влюбился в Эллисон, даже не подозревая, что её семья — потомственные охотники на оборотней. Стайлз вляпывался во всё, во что только можно, и выкручивался каким-то чудом. Мы искали альфу — того самого, что укусил Скотта и, как мы думали, меня. Мы боялись Дерека Хейла, который появился в город, после пожара, в котором погибла вся его семья.

А потом был финал. Кровавый, страшный, но мы выстояли. Альфа оказался не просто оборотнем, а дядей Дерека. Питер Хейл, который сжёг себя сам, чтобы воскреснуть. Который убивал людей, чтобы стать сильнее. Который в итоге погиб от руки своей же племянницы.

Я помнила этот бой. Помнила, как стояла в стороне, сжимая в руках бейсбольную биту, и чувствовала, как внутри меня рычит что-то огромное и дикое. Я не вмешалась. Не могла. Это была их битва, их кровь, их месть. А я всё ещё была наблюдателем в собственной жизни.

Но кое-что изменилось.

Дерек.

Сначала я его боялась. Высокий, мрачный, с вечным выражением «я вас всех ненавижу» на лице. Он появлялся из ниоткуда, говорил загадками и смотрел так, словно видел тебя насквозь. Но однажды, после очередной стычки с альфой, когда я осталась одна на парковке, дрожа от адреналина, он подошёл ко мне.

— Ты в порядке? — спросил он.

Голос у него был низкий, хриплый, словно он неделю не разговаривал. Я подняла на него глаза и вдруг поняла: он чувствует. Чувствует, что я не просто человек.

— Я не знаю, кто я, — выдохнула я. И это было честно.

Дерек смотрел на меня долго. Очень долго. А потом сделал то, чего я никак не ожидала — сел рядом на капот моей машины.

— Я тоже не всегда знал, кто я, — сказал он тихо. — Когда я впервые обратился, я думал, что схожу с ума. Моя семья... они помогли. А потом их не стало.

Я молчала. Что тут скажешь?

— Ты пахнешь не так, как мы, — продолжил он. — Ты не оборотень. Ты что-то другое. Древнее. Я чувствую в тебе... одиночество. Хищника, который ищет свою стаю.

— У меня есть стая, — возразила я. — Стайлз, Скотт, папа...

— Это твоя семья, — кивнул он. — Но стая — это другое. Это те, кто поймёт твою суть, не спрашивая.

С того дня Дерек стал приходить ко мне. Не часто, не навязчиво. Просто появлялся, когда я была одна, и сидел рядом. Мы могли молчать часами, и это было нормально. Он не задавал вопросов, не лез в душу. Он просто был.

Стайлз сначала бесился.

— Этот угрюмый тип трётся вокруг тебя, и ты думаешь, это нормально? — возмущался он. — У него на лбу написано «опасно»!

— У тебя на лбу написано «громко», — парировала я. — Дерек — друг.

— Друг? — Стайлз закатил глаза. — Он вообще умеет дружить? Он смотрит на всех так, будто прикидывает, как быстрее свернуть шею.

— На меня он смотрит иначе, — тихо сказала я. И это было правдой.

С Дереком я чувствовала себя в безопасности. Не той деланной безопасностью, которую обещает отец-шериф, а настоящей, животной. Зверь во мне узнавал зверя в нём. И они уважали друг друга.

Эллисон и Лидия стали моими подругами. Странно, но после всего случившегося мы сблизились. Эллисон, узнав правду о своей семье и о Скотте, искала во мне опору. Лидия, которая всегда была королевой школы, вдруг оказалась просто девочкой, которая тоже хочет нормального общения. Мы болтали о пустяках, ходили по магазинам, делали вид, что мы — обычные старшеклассницы. Это помогало не сойти с ума.

Но ночами я просыпалась и смотрела в потолок. Тело требовало движения. Требовало свободы. И однажды я не выдержала.

Это случилось не в полнолуние. Пумы не подчиняются луне, поняла я позже. Они подчиняются только себе.

Было около трёх ночи. Я лежала в кровати, слушая, как тикают часы на кухне, как дышит Стайлз в соседней комнате, как где-то далеко лает собака. И вдруг меня накрыло.

Жар.

Он поднялся откуда-то изнутри, заполнил каждую клетку, каждую мышцу. Кожа зачесалась, словно по ней бегали тысячи муравьёв. Я села на кровати, пытаясь отдышаться, и увидела свои руки.

Они менялись.

Пальцы удлинялись, ногти темнели и загибались, превращаясь в когти. Кожа на тыльной стороне ладоней покрылась лёгкой рябью, словно под ней перекатывались мышцы. Я вскочила, подбежала к зеркалу и замерла.

Из зеркала на меня смотрела я. Но не совсем.

Мои голубые глаза, всегда такие светлые, почти прозрачные, теперь горели янтарём. Зрачки вытянулись, став вертикальными, кошачьими. Скулы заострились, придавая лицу хищное, опасное выражение. Светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, казались ещё светлее, почти серебристыми в лунном свете.

Я не была полностью пумой. Но я уже не была полностью человеком.

— Ох ты ж... — выдохнула я.

Голос прозвучал ниже, с лёгкой хрипотцой. Я провела когтем по стене — даже не прилагая усилий, оставила глубокую борозду.

Мне нужно было на улицу. Немедленно.

Я выскользнула из дома, даже не одеваясь — просто накинула длинную толстовку поверх пижамных шорт и майки. Ноги несли меня в лес, к тому самому месту, где всё началось.

Бежать было легко. Невероятно легко. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовала боли. Ноги пружинили, отталкиваясь от земли, и каждый прыжок переносил меня на несколько метров вперёд. Воздух, наполненный тысячью запахов, опьянял.

А потом это случилось.

Я побежала быстрее. Ещё быстрее. Мир вокруг превратился в размытое пятно, а потом вдруг стал чётким, объёмным, настоящим. Я почувствовала, как тело ломается и собирается заново, как кости становятся другими, как кожа покрывается шерстью.

Боль была, но какая-то далёкая, не моя. А потом боль прошла, и я... я стала другой.

Я бежала на четырёх лапах. Я видела мир в сотне оттенков серого и зелёного. Я чувствовала каждую травинку под подушечками лап. Я слышала, как бьётся сердце кролика в норе в десяти метрах от меня.

Я была пумой.

Страха не было. Было только чистое, первобытное счастье. Свобода. Я бежала сквозь ночь, вдыхая запахи леса, и мне казалось, что я делала это тысячи раз до этого. Что это — моя настоящая жизнь.

Не знаю, сколько времени прошло. Час? Два? Я остановилась только когда почувствовала, что силы на исходе. Легла на прохладную землю, положила голову на лапы и закрыла глаза.

А открыла их уже человеком.

И полностью голой.

— Чёрт, — выдохнула я, садясь и обхватывая себя руками.

Толстовка осталась где-то в лесу. Пижама — там же. Я сидела посреди поляны, голая, и надо мной издевательски светила луна.

— Класс, — сказала я вслух. — Просто класс.

Пришлось идти назад по памяти, надеясь, что никто не выйдет на ночную прогулку. Толстовку я нашла — она висела на ветке, словно флаг, обозначающий границу моей территории. Пижамные шорты валялись рядом. Майка запуталась в кустах.

Я оделась и побрела домой, чувствуя, как мышцы приятно ноют после пробежки.

Утром Стайлз нашёл меня спящей на полу в гостиной.

— Ты чего тут? — спросил он, пихая меня ногой.

— Бессонница, — пробормотала я, не открывая глаз.

— А почему на полу?

— Потому что пол — это земля, а земля — это свобода, — философски ответила я.

Стайлз помолчал, а потом тихо спросил:

— Это случилось, да?

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Да.

Он кивнул, приняв это, как принимал всё, что свалилось на нас в последнее время. Сел рядом на пол, привалившись спиной к дивану.

— И как оно?

— Волшебно, — честно ответила я. — Страшно и волшебно.

— Ты теперь будешь каждую ночь бегать по лесу и пугать белок?

— Возможно. — Я усмехнулась. — Но обещаю не приносить дохлых мышей на порог.

— Уже легче.

Мы посидели молча, а потом он спросил:

— Ты Дереку расскажешь?

Я задумалась. Дерек. Он поймёт. Он единственный, кто действительно поймёт.

— Расскажу, — решила я. — Но потом. Сначала мне нужно самой во всём разобраться.

Стайлз кивнул и встал, протягивая мне руку.

— Пошли завтракать. Ты, наверное, набегала аппетит.

Я взяла его руку и поднялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. У меня был брат, который принимал меня любой. У меня был Скотт, который проходил через то же самое. У меня был Дерек, который понимал без слов. И у меня была я — новая, странная, опасная, но всё ещё Мелани Стелински.

И это было главное.

—————————————————————ставьте свои ⭐️