Глава 9. Париж, который не лечит

Три года спустя. Париж, мастерская Люси в Марэ

Париж встретил ее дождем. Это было правильно — серый, мокрый, молчаливый город, который не требует от тебя улыбаться. Люси сняла крошечную мастерскую на чердаке здания XIX века. Там пахло масляной краской, скипидаром и одиночеством. Идеальное место, чтобы рисовать.

Первые полгода она не рисовала ничего, кроме теней. Черные полотна, серые полотна, однотонное отчаяние на холсте. Преподаватель в магистратуре сказал: «Это твой самый сильный период, Люси. Ты наконец перестала бояться боли». Она не ответила. Потому что не больно было говорить о боли. Больно было молчать о нем.

Она не удалила его номер. Не заблокировала в соцсетях (хотя у него все равно не было соцсетей). Она просто заморозила его — в отдельной капсуле своего сердца, куда не проникал свет. Иногда, по ночам, она доставала блокнот с его портретами. Перелистывала страницы. Плакала. Прятала обратно.

София звонила каждый день.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты врешь.

— Знаю.

— Он тоже не в порядке. Алехандро говорит, Пау на тренировках молчит, не шутит, забивает голы, но не празднует. Тренеры обеспокоены.

— Это не моя проблема.

— Я знаю. Но может быть, ты хотя бы...

— София. Я люблю тебя. Но если ты еще раз произнесешь его имя, я приеду в Барселону и закрашу все твои розовые волосы черной краской.

София замолкала. Но через два дня звонила снова.

Люси закончила магистратуру с отличием. Ее дипломная работа — серия из двенадцати портретов под названием «Невидимые» — получила грант на персональную выставку в Париже. На портретах были изображены люди, которых никто не замечает: бездомный на мосту Менялы, продавщица цветов у метро, старик, кормящий голубей в Тюильри. И один портрет — мальчик с мячом, стоящий спиной к зрителю. Номер 14 на футболке. Лица не видно, но каждый, кто смотрел, знал: это портрет потери.

Критики писали: «Люси Ламберт рисует боль с такой точностью, что кажется, сама была мертвой и воскресла». Она не поправляла их. Потому что так и было.

Однажды вечером, за два дня до открытия выставки в Барселоне (да, ей предложили филиал в родном городе Пау, и она согласилась, потому что не хотела позволять страху управлять ее жизнью), Люси сидела в мастерской и пила красное вино прямо из горла. В дверь постучали.

Она открыла. На пороге стояла Кармен — мама Пау. Постаревшая, с седыми прядями, но с теми же добрыми глазами.

— Прости, что без предупреждения, — сказала Кармен на ломаном французском. — Я знаю адрес от Софии. Ты не выгонишь старую женщину?

Люси молча шагнула в сторону, пропуская ее.

Они сидели на полу мастерской, среди недописанных холстов. Кармен рассматривала портреты, покачивая головой.

— Ты стала лучше, — сказала она. — Но грустнее.

— Жизнь такая, — пожала плечами Люси.

— Пау тоже стал грустнее. Он не ест нормально. Не спит. Он забил двадцать семь голов в прошлом сезоне, но когда его спрашивают в интервью, о чем он мечтает, он отвечает: «Ни о чем».

Люси отставила вино.

— Зачем вы пришли, сеньора Кармен?

— Чтобы сказать тебе то, что он должен был сказать сам. Но он трус. Как и его отец.

Кармен помолчала, собираясь с духом.

— Он разорвал контракт с Карлосом. Полгода назад. Сказал: «Я не хочу быть марионеткой. Лучше я буду играть за еду, но честно, чем богатым, но в клетке». Ему пришлось заплатить неустойку. Огромную. Он продал квартиру в Готическом квартале. Переехал в маленькую студию. Но он свободен.

Люси слушала, и внутри нее что-то трепыхалось — маленькая, замерзшая птица, которая вдруг почувствовала тепло.

— Мама здорова, — продолжила Кармен. — Операция прошла успешно, клуб оплатил. Пау мог бы остаться с Карлосом, но он выбрал другое. Слишком поздно. Но выбрал.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что он едет на твою выставку в Барселону. Я не должна была рассказывать. Но я старая и устала смотреть, как мой сын умирает заживо. Он любит тебя. Не так, как футбол. По-другому. Как воздух. А без воздуха не живут.

Кармен встала, погладила Люси по голове, как маленькую.

— Ты не обязана его прощать. Но посмотри на него. Хотя бы один раз. А потом решай.

Дверь закрылась. Люси осталась одна среди красок и холстов. Птица в груди билась сильнее.

Она взяла чистый холст, кисть, черную краску. И написала всего одно слово: «ПАУ». Потом закрасила его белым. Потом написала снова. Так она просидела до утра, пока холст не стал серым месивом из любви и ненависти.

На выставку она решила ехать.