Глава 5. Стеклянный город

Ноябрь — декабрь. Барселона, каждый день

Следующие два месяца были как один долгий, непрерывный поцелуй под водой. Вынырнуть невозможно — да и не хочется.

Их жизнь превратилась в ритуал. Люси просыпалась в семь утра от сообщения: «Доброе утро, художник. Сегодня будет солнце. Как твое сердце?» Она отвечала: «Стучит. Для тебя». И этот диалог повторялся каждый день, не надоедая ни разу.

Она ходила на его тренировки, сидела на трибуне с этюдником и рисовала. Пау в движении. Пау, когда пьет воду. Пау, когда злится, что мяч не идет в ворота. Пау, когда смеется с Алехандро. Ее блокнот заполнился им — профили, затылок, пальцы ног в бутсах, ресницы, падающие на щеки.

— Ты меня идеализируешь, — сказал он однажды, увидев рисунок. — У меня нос не такой прямой.

— Для меня такой.

— Ты влюблена, поэтому врешь.

— Я влюблена, поэтому говорю правду. Ты красивый. Смирись.

Он зарычал, схватил ее в охапку и закружил посреди поля, пока тренер не засвистел. Потом они оба смеялись, красные, запыхавшиеся, счастливые.

София и Алехандро часто присоединялись к ним. Удвоенные свидания — пицца, сангрия, споры о том, кто круче: Месси или Роналду. Алехандро был шумным, хвастливым, но добрым. Он называл Софию «mi reina» — моя королева — и таял, когда она на него кричала.

— Ты счастлива? — спросила София как-то вечером, когда они остались одни.

— Безумно, — ответила Люси. — До зубной боли.

— А он?

— Он говорит, что тоже. Но иногда... я вижу, как он смотрит на поле. Как будто там что-то, чего я не могу ему дать.

София помолчала.

— Это нормально. Футбол — его первая любовь. Ты — вторая. Не пытайся стать первой. Просто будь лучшей второй.

Люси запомнила эти слова. Но не поняла их глубины.

Декабрь. Рождество в Барселоне

Пау пригласил Люси к себе домой на ужин. К маме.

Люси паниковала три дня. Что надеть? Что сказать? А если мама не одобрит? А если она скажет что-то не то на испанском?

— Прекрати, — сказал Пау, когда она в сотый раз переспросила, можно ли дарить цветы. — Мама будет тебя обожать. Потому что я тебя обожаю.

Он сказал «обожаю». Не «люблю». Но Люси почувствовала разницу. «Обожаю» — это про божество, про поклонение. «Люблю» — про человеческое, уязвимое. Он пока не готов был признаться в уязвимости. Она понимала. И ждала.

Дом Пау был маленьким, но уютным. В прихожей пахло выпечкой и корицей. Мама — Кармен — оказалась невысокой, круглолицей женщиной с теми же карими глазами, что и у сына. Она говорила быстро, много жестикулировала и сразу заключила Люси в объятия, которые пахли ванилью.

— Так вот ты какая, — сказала Кармен по-испански, но медленно, чтобы Люси поняла. — Та, из-за которой мой сын стал улыбаться во сне.

— Мама! — возмутился Пау.

— Что? Правда. Раньше он бормотал тактики во сне. Теперь бормочет «Люси». Прогресс.

Люси покраснела до корней волос. Кармен налила ей вина, поставила тарелку с паэльей и села напротив, рассматривая.

— Ты художница, да? — спросила она.

— Учусь на историка искусств. Но рисую.

— Покажи что-нибудь.

Люси достала блокнот. Кармен листала молча, потом остановилась на портрете Пау — спящего, с разметавшимися по подушке волосами.

— Когда ты это нарисовала?

— Он уснул у меня на диване после тренировки. Я не могла удержаться.

Кармен посмотрела на сына. В ее глазах блестели слезы.

— Ты видишь его таким, каким я вижу. Не футболистом. Просто мальчиком. Спасибо тебе.

Люси хотела ответить, но голос сел.

За ужином Пау рассказывал про свои первые шаги в футболе. Как в пять лет гонял мяч во дворе, разбил соседское окно и расплачивался тем, что косил газон все лето. Как первый тренер сказал, что у него «руки не оттуда растут», но ноги — божественные. Как он плакал, когда не попал в состав на важный турнир.

— Он никогда не плачет при посторонних, — вставила Кармен. — Но тогда пришел домой и рыдал три часа. Я думала, сердце разорвется.

— Мама, хватит, — попросил Пау, но без злости.

Люси накрыла его руку своей под столом. Он сжал ее пальцы.

После ужина Кармен ушла на кухню мыть посуду, оставив их вдвоем в гостиной. Пау сидел на диване, Люси — у его ног на полу. Она поглаживала его колено через джинсы.

— Твоя мама чудесная.

— Твоя тоже. Я ее еще не видел, но уверен.

— Моя умерла, — тихо сказала Люси.

Пау замер.

— Когда?

— Пять лет назад. Рак. Быстро. Я успела попрощаться. Но после этого... я как будто забыла, как быть счастливой. До встречи с тобой.

Она не плакала. Она давно выплакала все слезы по маме. Но внутри была пустота, которую никто не мог заполнить. До сих пор.

Пау сполз с дивана, сел рядом с ней на пол, обнял. Крепко, как будто хотел защитить от всего мира.

— Я не умею говорить правильные слова, — прошептал он. — Но я буду рядом. Всегда. Обещаю.

Люси закрыла глаза. Она верила. Потому что не верить было больнее.

В ту ночь они впервые остались вдвоем наедине. Не спали, не целовались бесконечно — просто лежали на его кровати, обнявшись, и смотрели в потолок. Пау рассказывал про звезды — он немного знал астрономию. Люси слушала его голос, его дыхание, его сердцебиение.

— Знаешь, — сказала она в темноте. — Я думала, что любовь — это громко. Фейерверки, страсть, землетрясение.

— А оказалось?

— А оказалось — тихо. Как сейчас. Как мы.

Пау поцеловал ее в макушку.

— Ты права. Тишина — это когда не надо слов. Потому что и так все понятно.

Она уснула в его руках. И впервые за пять лет не видела кошмаров.