Глава 10. "Слепая зона"

— Ты с ума сошёл?! Какие нахрен журналисты?! Ты чем думал вообще, когда их приглашал?!

— Да там всего пара каналов будет. Ну, может, три. «Матч ТВ», «Спорт-Экспресс» и ещё какой-то местный блог спортивный. А чё ты бесишься-то, Герман? Это же бесплатная реклама для центра! Ты вообще в курсе, сколько стоит реклама на «Матч ТВ»? Я узнавал — бешеных денег. А тут — бесплатно. Хоть какой-то профит с моей скандальной славы.

— А фотка по новостям, где ты с голым писюном был, — это тоже бесплатная реклама?! Вот ты мне объясни — реклама чего?! Алкоголя и табака?! Так и вижу заголовки завтрашних газет: «Дети-алкоголики чуть не померли во время весёлых стартов»! Или: «Бывший уголовник научил подростков пить коньяк, показывать член в интернете»! Звони давай своим журналистам и отменяй! Скажи — перенос, форс-мажор, дети заболели! Что угодно!

— Герман, ты, конечно, извини, но это очень плохая идея. Вот смотри: если я сейчас позвоню и отменю — что будет? Журналисты скажут: «Ковалёв испугался. Ковалёв слился. Ковалёв — не тренер, а позорник. Сначала член показал, потом струсил». И вот тогда они точно приедут. Все. И «Первый канал», и «Россия-24», и этот... как его... блогерский какой-нибудь «Осторожно, Собчак» или что там сейчас модно. И тогда уже реально будет пиздец, а не реклама.

— Ты не понимаешь, что ты устроил. Завтра — не просто игра. Это элитная школа. Там дети дипломатов. Дети бизнесменов. Дети тех, у кого есть связи в правительстве. Если что-то пойдёт не так, если кто-то из наших что-то выкинет — это будет скандал не районного масштаба. Это будет скандал городского масштаба. А то и федерального. Ты понимаешь это своим футбольным мозгом?

— Да что может пойти не так? У меня всё под контролем. Пацаны готовы. Девчонки готовы. Форма чистая, кроссовки зашнурованы, член — в штанах. Никаких неожиданностей. Отработаем как надо. Может, даже выиграем. Я люблю, когда противник сильный. Это мотивирует, и, знаешь, Герман, даже возбуждает.

Герман открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Его взгляд упал куда-то за плечо Ковалёва. Он замер, прищурился, и его лицо медленно вытянулось.

— Антон... — сказал он тихо. — А это что?

Ковалёв обернулся, проследив за его взглядом. На бетонной стене центра, прямо под окнами актового зала, большими красными буквами — явно баллончиком — было выведено:

«КОВАЛЁВ САСАТЬ»

Буквы были кривые, разного размера, с потёками краски, но в целом — очень крупные. Метра два в длину. С орфографической ошибкой. Но очень, очень выразительно. Сомнений в том, что именно хотел сказать автор, не возникало. Герман скрестил руки на груди, откинулся на пятки и сказал:

— Ну да. Ну да. «Всё под контролем». «Никаких неожиданностей». Первое место точно наше. Молодец, Антон. Прям горжусь. Воспитатель года. Тренер десятилетия.

Но в этот момент со стороны центра послышался знакомый, ритмичный стук каблуков по асфальту. Так ходила только одна женщина в этом центре.

— Антон Владимирович! Вы вообще в своём уме?! Какая товарищеская игра?! Какие журналисты?! На завтра?! Вы понимаете, что дети не готовы совершенно?!

— Мирослава Олеговна, вы как всегда... вовремя, душа моя, — начал Антон, — давайте спокойно...

— Нет, не давайте! — отрезала она, подходя вплотную. — Вы знаете, что вчера на тренировке творилось?! Это был не спорт, это была бойня! Вы кого завтра на поле выставите?! Инвалидную команду?!

— Мирослава Олеговна, успокойтесь. Всё нормально. Синяки — это часть спорта. Заживёт до свадьбы. Тем более до игры.

— До какой свадьбы?! Вы чем вообще думаете?! Своим мозгом?! Или тем, что вы всему рунету демонстрировали?! Вы хоть понимаете, — сказала она тише, почти шёпотом, — что если завтра что-то пойдёт не так, то пострадаете не только вы? Пострадают дети. Пострадает центр. Пострадает репутация всех, кто здесь работает. Вы готовы взять на себя такую ответственность? Или вам лишь бы вашу репутацию почистить и выйти сухим из воды?

— Мирослава Олеговна, давайте так. Если мы проиграем — то я вот драю весь центр, от туалетов до территории... Ну а если выиграем — вы идёте со мной на кофе. Идёт?

— Вы торгуетесь? В чём мне плюсы участвовать в этом...?

— Я предлагаю пари, — поправил Ковалёв. — Это другое. Это спортивный интерес. Так что? Согласны?

— Посмотрим. Сначала выиграйте. Но скажу честно, с удовольствием посмотрела бы, как вы генеральной уборкой занялись. —после девушка слабо улыбнулась , и ушла в сторону центра.

— «Посмотрим», — повторил он вполголоса. — Это почти «да». Я знаю этот язык. Сам на филолога учился.

— Ты на филолога не учился, Ковалёв, кому ты врёшь? — заметил Герман.

— Ну и что? — тренер пожал плечами. — Зато я на тренера. А это почти то же самое. Тоже с людьми работаешь. Тоже надо слова подбирать. Зато с филологами у меня ещё секса-то не было, обидно.

***

— Ян... Привет.

— Привет, — ответила она без особого интереса.

— А чё ты сегодня вечером делаешь?

— Хз. А чё?

— Просто... у меня день рождения сегодня. И я подумал... позвать кого-нибудь к себе. Ну, кино там посмотреть, выпить. Посидеть. По-домашнему.

Яна повернулась в сторону остальных и крикнула:

— РЕБЯТА! ГЕНА НАС СЕГОДНЯ ЗОВЁТ ВСЕХ К СЕБЕ НА ДР БУХАТЬ!

Платон, который до этого что-то высчитывал в телефоне по поводу новой порции травки, поднял голову:

— О! ДРОЧЕР! КРАСАВА!

Никита, полулежал на скамейке, выпуская дым в небо, повернул голову и, стряхивая пепел, подхватил:

— Я знал, что ты норм пацан!

Гена замер с открытым ртом. Он переводил взгляд с одного радостного лица на другое и пытался осознать, как приглашение для одной конкретной девушки — для Яны — за какие-то три секунды превратилось в общегрупповую пьянку с участием всех, кого он знал.

— Ну... не то чтобы я прям отмечать собирался... — пробормотал он, но его уже никто не слушал.

Платон уже размахивал руками, обсуждая с Максом, какой алкоголь они будут пить. Никита что-то втолковывал про «нормальный вискарь».

— А апероль будет? — спросила Яна.

— Ну... если надо — я куплю. Конечно. Апероль так апероль. Легко.

Никита, не вставая со скамейки,  выпустил струю дыма в небо и добавил:

— Слышь, Дрочер! И вискарь мне возьми. Литр. Только хороший какой-нибудь, окей? Не эту палёную дрянь, которую ты в прошлый раз тащил. «Рэд Лейбл» или что-то типа того. Понял?

Гена судорожно кивнул, мысленно прикидывая, во сколько ему обойдётся «Рэд Лейбл» и не проще ли занять денег у Платона под его обычные проценты. Макс, который сидел на траве подал голос:

— А чё, стукачам разве наливают?

— Чё ты сказал? Повтори. Я вообще-то нас всех защищал. Понял? Всех. Я взял удар на себя.

Лена, сидевшая на соседней скамейке,  подняла голову и уточнила:

— От чего? От тренировки?

Макс хмыкнул, снова опуская глаза в телефон, и бросил негромко:

— Спаситель ты наш. Прям Супермен, только плащ одеть не забудь.

— Так, пацаны. Всё. Замяли. Это было обидно, но справедливо. Никитос, ты правда стукач, но мы тебя всё равно любим. А теперь — к теме дня рождения дрочера. Куда более важный вопрос, — старался примирить их Платон.

Гена уже не слушал их перепалку. Он отошёл к воротам, где стоял Фил. Он стоял, прислонившись спиной к штанге, и задумчиво смотрел куда-то в сторону.

— Фил, слушай... У меня сегодня день рождения вечером. Хочешь — приходи. Вискарь будет. И апероль. И вообще... Ну, посидим. По-человечески.

Фил поднял на него глаза — немного удивлённый приглашением. Они не были близкими друзьями. Скорее, просто сосуществовали в одной группе, иногда пересекаясь по делу.

— Ну, можно, чё, — пожал Фил плечами. — Почему нет.

Макс, услышав ответ Фила, вдруг оживился, подбежал к ним и радостно хлопнул Фила по плечу:

— О! Фил в теме! Красава! Будет норм вечер!

Платон, который уже прикидывал бюджет вписки, крикнул, размахивая руками:

— И я тоже буду, Дрочер! Ты мне возьми там, как Никитосу! Только не «Рэд Лейбл», а «Джек Дэниэлс», если можно. Или «Джим Бим». Я не привередливый.

Дана, которая сидела в телефоне и листала ленту инстаграма, вдруг оживилась и громко заговорила, сложив ладони у лица, чтобы докричаться до Гены:

— О! И мне возьми ликёр какой-нибудь! Сладенький! «Бейлис» или типа того! Пли-и-изик!

Лена, сидевшая рядом с Даной, закатила глаза:

— Бля, Дана, ты опять блевать будешь. Помнишь прошлый раз? Когда Ковалёв коньяк принёс? Ты полкоридора залила. Я за тобой с тряпкой ползала. Может, тебе ессу или шампанского лёгонького?

— Не, я не хочу эту мочу пить. Фу, Лен. Когда я ещё норм алко-то попью, если не здесь? У матери дома? Она меня за километр учует. А тут — свобода, праздник, всё такое.

— Блин, Дрочер... Тогда и мне ликёр возьми. Только не «Бейлис», а «Малибу» кокосовый. Если можно, — добавила Лена.

Гена стоял посреди поля, окружённый галдящей толпой, и пытался запомнить все заказы. Его губы беззвучно шевелились, перечисляя: «Апероль... вискарь два раза... "Джек Дэниэлс"... ликёр сладенький... "Малибу"... шампанское... может, ещё чипсов?..»

— Так, стоп! Давайте по очереди! Я не успеваю запоминать!

И тут разорвался пронзительный свист. Ковалёв стоял у кромки поля. Он опустил свисток и рявкнул:

— ТАК! ПОСТРОИЛИСЬ! БЫСТРО! ДАВАЙТЕ ЖИВЕЕ! ВРЕМЯ НЕ РЕЗИНОВОЕ!  Бойко! — рявкнул Ковалёв, глядя прямо на Никиту. — Тебе особое приглашение нужно?! Живее!

— Да я уже здесь, — буркнул Никита, не двигаясь с места. — Куда живее-то?

Ковалёв обвёл строй взглядом. Проверил, все ли на месте, и начал:

— Так. Небольшое объявление. Завтра у нас товарищеские игры. С частной школой «Альбатрос».

— Чё за игры?

— Всё, как вы любите, рыжик. Бег. Пот. Высокое давление. И немного публичного унижения. Но это уже по желанию.

— А можно без унижения? — поднял руку Платон.

— Нельзя, — отрезал тренер. — Оно включено в программу. Бесплатно. Бонусом.

Он прошёлся вдоль строя, заглядывая каждому в лицо.

— Я прошу вас отнестись к этим играм очень серьёзно. Всё-таки вы будете защищать честь вашего центра. А это вам не хухры-мухры.

— А.. вопросик? Как можно защищать то, чего нет?

— Именно поэтому, Максим, я и прошу вас — не пить, не курить, не... — он замялся, подбирая слово, — ...не делать всё то, что вы там обычно делаете. Завтра вы должны быть в форме. Лучшей форме. На которую способны.

Раздался голос Гены:

— А сексом можно заниматься?

— Тебе — нет. Таким дебилам размножаться запрещено. Государство сказало, — закатив глаза, ответила Женя.

— Бля, Дрочер, хоть бы ты был импотентом, — подхватила Дана. — Я не переживу, если у тебя ещё и дети будут. Это ж катастрофа планетарного масштаба. Дрочерята. Маленькие такие. Бегают везде. И всё ломают.

— Услышьте меня! Если я узнаю, что кто-то бухал — поставлю пропуск. Кто наливал — два пропуска. Кто принёс — три. Кто просто стоял рядом и смотрел — четыре. Уяснили? Вот и прекрасно. Тренировка окончена. Набирайтесь сил. Увидимся завтра. И помните — честь центра. Это важно.

***

Солнце уже садилось, окрашивая серые стены центра в розовато-оранжевый цвет. Длинные тени ложились на асфальт. Подростки сидели на крыльце, рассредоточившись по ступенькам, и  обсуждали ситуацию. Вернее, пытались обсуждать, но обсуждение не клеилось.

— Блин! Чё-то реально страшно! А если прогулы влепит? Ковалёв же сказал — кто бухал, тому пропуск. А кто наливал — два пропуска. А кто принёс бухло — три! А у меня вообще день рождения — мне, наверное, по полной программе влепят! Пять пропусков! Или десять! Или вообще исключат!

— Да чё ты ссышь-то? — Никита затянулся. — Как он узнает вообще? Ты сам подумай. Он что, экстрасенс? У него третий глаз открылся после того, как его член в интернете опубликовали? Он сидит сейчас у себя в квартире, пьёт пиво и листает сайт знакомств. Ему до нас дела нет.

— Да хрен его знает. Вдруг как-то почувствует, — не отрывая взгляда от тлеющего кончика сигареты, добавил Макс. — Или анализы там сдать попросит. Кровь из вены. Или мочу.

— И чё он будет с этими анализами делать? Пить? Он реально никак не проверит, чувак. Это не школа, это центр. Тут даже медкабинета нормального нет. Я вообще не понимаю, чего вы ссыте.

Фил подал голос. Он говорил, как человек, который привык взвешивать риски, тем более после обещания Ковалёву «сливать», если будут проходить очередные вписки:

— Да, ребят, сегодня реально не вариант. Давайте завтра тусанём. Чего мы выдумываем? Завтра отыграем, отметим игру заодно. Два в одном.

— Завтра уже предки с дачи вернутся. У них там огород, шашлыки, всё такое. Они всегда в субботу приезжают. И хата будет занята. Вообще без вариантов.

— М-да, — протянул Макс, затягиваясь. — Завтра потом ещё бегать с бодуна. Представляю: мы все зелёные, трясёмся, а Ковалёв орёт: «Встали, построились, честь центра защищать!» А нас тошнит в три ручья. Герои. Просто олимпийская сборная.

— Блин, я реально не понимаю! — резко встал Бойко. — Вы из-за футбочлена и его дурацкой олимпиады готовы день рождения друга просрать?! Нормальные вы друзья, блин! Дрочеру шестнадцать лет исполняется! Это важная дата! Это, можно сказать, совершеннолетие! Почти. Через два годика — восемнадцать, а там уже и в армию. Не факт, что мы его потом увидем.

Никита тем временем подошёл к Гене, схватил его за руку и звонко шлёпнул ладонью о ладонь:

— Дрочер, я буду. Давай пятюню. Я своих не бросаю. День рождения — это святое.

— Завтра у меня можно будет тусануть, — уговаривая произнёс Фил. — Мать в ночную уходит. Свободная хата. Никто не помешает. Можно хоть до утра.

— Фил, сорян. Я бы сегодня бухнула. Настроение — огонь. Тем более ликёр обещали. Я уже настроилась, — возразила Дана.

— Слышь, — Никита развернулся к Филу. — Не хочешь — не приходи. А мы хотим. У Дрочера день рождения. Он наш друг. Мы его не кинем. А ты если ссышь — сиди дома. Иди уроки делай. Готовься к олимпиаде. Дрочер, давай дуй за бухлом! Сегодня будет мегапати! Лучшая в истории этого сраного центра!

Гена просиял, развернулся и побежал в сторону магазина — быстрее, чем он бегал на тренировках. За ним, радостно гогоча, побежали Платон, Макс и Никита. Четверо парней неслись по двору, и их крики эхом разносились между серыми стенами центра:

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДРОЧЕР! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!

Фил остался стоять у крыльца, глядя им вслед. Лена подошла к нему и тихо спросила:

— А ты чё, реально не пойдёшь?

— Не, — коротко ответил Фил. — У меня мать. И брат. Там вообще долгая история.

— Ну, как знаешь, — пожала плечами Лена.

***

Квартира Гены была маленькой, но уютной — старенький диван, кресло с потёртой обивкой, круглый стол в центре комнаты, застеленный чистой, но выцветшей скатертью. На стенах висели фотографии в рамках. Г

ена суетливо носился между кухней и комнатой, расставляя на столе кружки. Он уже поставил шесть штук — все разного размера и с разными рисунками.

— Ща! Ща, ещё ложечки принесу! — крикнул он, убегая на кухню. — И блюдечки! У меня есть блюдечки! Красивые! С золотой каёмочкой!

Макс, не отрываясь от телефона, пробормотал:

— Блин, Дрочер. Ну ты и мудак.

— А чё я-то?! — Гена вернулся с подносом, на котором звенели ложечки и блюдечки. — Я ж как лучше хотел! Я этого бича попросил — нормальный мужик, я у него сто раз сиги брал. Он сказал: «Без проблем, Ген, всё куплю, ты только деньги дай». Я дал. Ну и... он как бы... не вернулся.

— Гениально, — прокомментировал Платон, не оборачиваясь от книжного шкафа. — Просто гениально. Ты отдал деньги незнакомому бомжу и думал, что он вернётся с алкоголем?

— Он не незнакомый! Он всегда у магазина сидит!

— Ну, тем более, — вставила Дана с дивана. — Надёжный человек. Сразу видно — бизнес-партнёр, опора.

— А чё, у тебя у бати заначки нет? — Лена подняла голову, приоткрывая шкаф. — Ну, там, коньячку какого-нибудь? Или настойки?

— Он не пьёт.

— Чё, болеет, что ли? — удивилась Лена.

— Не, — Гена пожал плечами. — Просто не пьёт. Говорит — спортсменам нельзя. Он в молодости боксом занимался. До сих пор форму держит. По утрам бегает.

— М-да. Где-то щас бичи пьют мой сладенький ликёр, — скучающе подметила Дана. — Сидят у помойки. Чокаются. Обсуждают вкус. «Ой, смотри, какой "Бейлис" хороший, прям сливочный». Фак. Я с таким успехом могла бы и дома посидеть. Там с матерью и её Достоевским поинтереснее будет. «Преступление и наказание», блин. Хоть какой-то сюжет. — Она встала, поправила юбку и потянулась. — Короче, ладно. Я пошла. Спасибо за чай, Дрочер. Ложечки и блюдечки — огонь. Прям ресторан.

— Я тоже пошла, — Лена поднялась следом, поправляя волосы. — У меня ещё с тем Ильёй переписка не закончилась. Может, хоть там какой-то движ будет.

— Ну, а чтобы не оставлять девчонок одних, я тоже пошла. Поздно уже. Мать будет орать, — тихо добавила Яна, сидевшая на подоконнике.

— Ребята, меня подождите. Я с вами дойду. Тут реально скучно, — вздохнул Макс, выключив телефон.

— Ну, бывает, Дрочер, — Платон тоже двинулся к выходу. — Не расстраивайся. В следующий раз сам в магазин иди. Или попроси кого-то, кто не бомж.

Гена стоял посреди комнаты с подносом в руках. Он переводил взгляд с одного уходящего гостя на другого.

— Ребята... — пробормотал он. — Ребята... Ну вы чё? Ну давайте ещё чаю? У меня печенье есть, и торт есть. Хотите тортику?

Никто не обернулся. Остался только Никита, который всё это время молча сидел в углу дивана, закинув ногу на ногу, и наблюдал за происходящим. Когда дверь за последним гостем захлопнулась, он достал из кармана маленький зип-пакетик — прозрачный, с какими-то таблетками внутри, — и небрежно бросил его на стол.

— Ладно, Дрочер. Спасу я твою тусовку. С днём рождения, лошара.

Гена замер с подносом в руках. Его глаза медленно расширились. Он перевёл взгляд с пакетика на Никиту, потом обратно на пакетик. Таблетки были маленькие, разноцветные.

— Это чё? — шёпотом спросил он.

— Не чё, а подарок, — Никита откинулся на спинку стула и закурил. — Только ты это... народ верни. А то одному мне это жрать — скучно.

Гена бросил поднос на стол, подбежал к окну и заорал на всю улицу:

— ЭЙ! СТОЙТЕ! ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ! НИКИТА ТАБЛЕТКИ ПРИНЁС! НАСТОЯЩИЕ!

Через минут 5 все уже были опять в квартире.

— Какие таблы? — спросила Дана, усаживаясь обратно на диван. — Показывай.

***

Телевизор работал фоном, показывая какой-то футбольный матч. Кальян булькал на журнальном столике. И тут Антона осенило. Что-то слишком тихо. Ни звонков, ни сообщений, ни новостей от Германа. Он открыл телефон и набрал Фила. У них же уговор — Фил держит его в курсе, он не ставит пропуски и дает ему деньги. Всё просто. Гудки пошли, но через несколько секунд сменились механическим голосом: «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже».

— Та-а-ак, — протянул Ковалёв, откладывая мундштук кальяна. — Значит, Белов недоступен. Это плохой знак.

Он пролистал список контактов. Герман? Нет, тот занят — у него какое-то совещание в департаменте. Мирослава? Палец завис над экраном. Ну, конечно. Узнать информацию и заодно немного... пообщаться. В конце концов, он же обещал Герману. Но звонок — это не харассмент. Это рабочий момент.О

н нажал кнопку вызова.

— Алло? Антон Владимирович? Что-то случилось?

— Мирослава... Олеговна! Добрый вечер. Слушайте, я тут сижу, думаю... У меня камин, кальян, вид на Москва-Сити... И я подумал — а не пригласить ли вас в гости? Чисто по-дружески. Поговорили бы, обсудили педагогику...

— Антон Владимирович, если вы позвонили, чтобы предложить мне секс в очередной раз — сразу предупреждаю: я сейчас брошу трубку, заблокирую ваш номер и напишу на вас докладную. У меня есть дела поважнее, чем выслушивать ваши фантазии.

— Какие фантазии? Я вообще по рабочему вопросу! По очень важному! Между прочим, о детях!

— О детях? Ну хорошо. Что с детьми?

— Не знаете, где мои ребята из группы Б? А то чует моё сердце — что-то намечается. Тишина подозрительная. Никто не звонит, не жалуется, не матерится. Это ненормально.

— Ну, сегодня день рождения у Гены. Щуцкого. Они, кажется, у него дома собирались. Какая-то небольшая вечеринка. Ничего криминального.

— У кого? — Антое нахмурился, пытаясь сопоставить имя с лицом. — У какого Гены? Я не знаю такого.

— У Щуцкого. Гены Щуцкого.

— Не знаю такого. Это из группы А? Из младших? ...А Дрочер что ли? Я просто не знал, что он Гена.

— Вы много чего не знаете, Антон Владимирович. Например, то, что Евгений Онегин — это не футболист. И что харассмент — это не комплимент.

— Да ладно вам. Вот вы мне этого Онегина всю жизнь припоминать будете? ...Слушайте, а какой там адрес? У этого... Гены. Ну, у Дрочера. Мне чисто проверить, всё ли там в порядке. Вдруг они там не чай пьют.

— Антон Владимирович,  вы же не собираетесь врываться к ребёнку на день рождения и устраивать там полицейский рейд? У него праздник. Пусть дети побудут вместе. Они не так часто могут расслабиться.

— Я?! Рейд?! Мирослава Олеговна, как вы могли обо мне такое подумать! Я просто хочу поздравить. У меня даже подарок есть.

— Какой подарок?

— Ну... я пока не придумал. Но придумаю! По дороге! Вы адрес скажите, а?

— Улица Строителей, дом четырнадцать, квартира тридцать два. Только, Антон Владимирович...

— Да?

— Если вы туда с голым торсом и свистком своим придёте стриптиз им устраивать — я вас лично задушу. У ребёнка праздник. Имейте совесть.

— Да вы что! Это я могу только для вас устроить.  Костюм, галстук, цветы. Ну, может, не цветы. Может, тортик. Или пиццу. Я ещё не решил.

— Всего доброго, Антон Владимирович. И пожалуйста... не натворите глупостей.

— Я? Глупостей? Никогда. Я сама осторожность.

***

В комнате Гены царило оживление. Таблетки, которые принёс Никита, лежали на столе в прозрачном зип-пакетике, и вся группа Б столпилась вокруг, разглядывая их с любопытством, смешанным с опаской. Никита, как главный эксперт по части запрещённых веществ, взял на себя роль инструктора. Он стоял у стола, скрестив руки на груди:

— Значит, так. Правила простые. Берём по одной. Максимум — две. Запиваем водой. Никакого алкоголя — его всё равно нет, бомж спиздил. Если кто-то решит нажраться горстью — будете на четвереньках по квартире ползать, мух языком ловить. Блин, я серьёзно. У меня уже был такой опыт. Не советую.

— Мне четыре! У меня день рождения! Имениннику положено!

— Куда ты погнал? — Яна хлопнула его по руке. — Тебе лучше вообще с половинки начать. Первый раз — он самый опасный. От кислой может крышу сорвать. Я знаю, о чём говорю.

— Да ладно, Ян, — отмахнулся Гена. — Я крепкий. Я на тренировках десять кругов бегаю. Мне можно.

— Дрочер, вот именно. Ещё не хватало, чтобы ты с передозом отъехал. Прямо на своём дне рождения, — возразила Дана. — Представляешь заголовки новостей? «Подросток умер в свой день рождения от передоза». Нет уж. Слушай старших.

— Блин, ты издеваешься? Я тебя младше на два месяца! — возмутился Гена.

— Это на два месяца больше опыта, — отрезала Дана. — Цени. А то будешь здесь в блевотине валяться и пеной захлёбываться.

Никита хмыкнул и кивнул на Дану:

— Да, Дрочер, послушай наркошу со стажем. Дана сама-то чуть не отъехала от таблов, которые Платон в прошлый раз принёс. Теперь-то наученная. Правда, Дан?

— Это была случайность. И вообще — таблетки были странные. Платон, ты где их вообще брал? Я никогда таких передозов не ловила.

— Я не помню. Честно. Я вообще не помню тот вечер. Вроде у пацана с параллельной группы, или нет... Короче, не помню. Ну ты же живая? Значит, всё норм.

— Вот именно, — подытожил Никита. — Поэтому — по одной. Запиваем. Ждём. Через час, если норм — можно ещё половинку. Всем всё ясно?

Группа загудела, кивая. Все начали по очереди брать по таблетке из пакетика, аккуратно запивали водой из чайника. Лена взяла одну, повертела в пальцах:

— А эффект какой? Ну, типа, что будет?

— Расслабление, — ответил Никита. — Эйфория. Кайф там, все дела. Вообще расслабишься сто проц!

— О, — сказала Женя. — Тогда я, наверное, две. Чтобы наверняка.

— Жендос, ты слышала, что я сказал? По одной.

— Я слышала. Но я крупная. Мне надо две.

— Это не работает так! — возмутился Никита. — Это не водка! От веса не зависит! Я для кого тут распинался? Я же сказал, мне тут жмуриков не надо, поэтому по одной пока что.

И в этот момент, пока Никита отвлёкся на спор с Женей, Гена, который всё это время стоял у стола и нервно оглядывался, сделал своё дело. Быстро, пока никто не видит, он запустил руку в пакетик, зачерпнул целую горсть таблеток и закинул их в рот. Запил водой из кружки, зажмурился и сглотнул.

— Дрочер, — медленно произнёс Макс. — Ты чё сейчас сделал?

— У меня день рождения! Имениннику можно!

Макс только покачал головой и пробормотал:

— Пиздец.

— Сколько ты взял? — тихо спросил Никита.

— Не знаю, — честно ответил Гена. — Горсть. Но у меня ладонь маленькая!

— Это не оправдание, Дрочер, — сказала Дана. — Это приговор. Фу, блять, Щуцкий, вот ты умеешь всё испортить, придурок. Даже не нажраться норм.

***

Улица Строителей встретила Ковалёва тишиной спального района. Старые девятиэтажки, редкие фонари, покосившиеся лавочки у подъездов и одинокая кошка, перебегавшая дорогу. Он припарковал свою иномарку прямо у четырнадцатого дома, заглушил двигатель и вышел, одёргивая ветровку. И тут он увидел её. Мирослава стояла у подъезда, прислонившись спиной к двери.

— Мирослава Олеговна! — воскликнул он, разводя руками. — Вам, наверное, не стоило приезжать. Серьёзно. Нет, это, конечно, круто, что вы для меня приехали. Я тронут. Прям до глубины души. Но если вы уж так хотели побыть вдвоём — прямо бы и сказали. Мы бы у меня дома классику поизучали. Ну, там... Чехов, Толстой... Или анатомию. Хотя нет, анатомия — это, наверное, не ваш профиль, да? Это, наверное, больше к учителям биологии, но всё же. В школе-то вы биологию учили? Пестики, тычинки там? Я могу если что, ваши знания подтянуть.

— Я приехала не ради вас, Антон Владимирович. А ради детей. У меня вообще-то там дочь. Если вы забыли.

— Дана? А, точно. Илларионова. Я помню. Она у вас... боевая. Вся в мать. Вот помню, ты в 2001-м...

— Не надо, — отрезала Мирослава. — Не начинайте.

— А что я такого сказал? Я сделал комплимент. Между прочим, искренний. Вы, Мирослава Олеговна, в этом свитере выглядите просто... по-домашнему. Уютно. Так и хочется чаю попросить.

— У вас нет шансов. Ни на чай, ни на что-либо ещё. Мы максимум на кофе с вами договаривались, и то если выиграете, во что я сомневаюсь.

— Ну, шансы есть всегда, — он подмигнул. — Я оптимист. Жизнь научила. Стакан всегда на половину полон, так сказать.

Мирослава закатила глаза и уже открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, но не успела. Из-за угла показался курьер — молодой парень в красной форме, с большой квадратной коробкой в руках. Он растерянно оглядывался, сверяясь с адресом в телефоне.

— О! А вот и ужин!

Он шагнул навстречу курьеру:

— В триста девятнадцатую? Ага, это я заказывал, — Антон полез в карман. — Там карта или наличные?

— Можно картой, — курьер достал терминал.

— А нельзя было дома поесть? — спросила она язвительно. — Зачем вы везёте пиццу на день рождения к подростку? Там наверняка и так полно еды. Или вы думаете, что без пиццы вас не пустят?

— Во-первых, — Ковалёв поднял указательный палец, — я сегодня узнал, что у моего подопечного день рождения. Это надо отметить. Во-вторых, я не знаю, чем там кормят. Может, у них вообще шаром покати. В-третьих... — он сделал паузу и подмигнул, — ...это часть плана.

— Какого плана? — подозрительно спросила Мирослава.

— Ща увидите, — он подошёл к домофону, набрал номер квартиры и, прежде чем нажать кнопку вызова, повернулся к Мирославе. — А вы думаете, они нас просто так возьмут и впустят? «Здрасьте, это ваш тренер и ваша учительница литературы, мы пришли проверить, пьёте ли вы чай с лимоном, не водяру хлещете»? Не-е-ет. У меня опыт.

— И что вы предлагаете?

— Парень, не уходи. Ты нам нужен. Сделай одолжение — нажми кнопку и скажи, что доставка пиццы.

Курьер пожал плечами, нажал кнопку вызова. Из динамика раздался треск, а затем —  голос Никиты:

— Кто там?

— Доставка пиццы, — сказал курьер.

Повисла пауза. Потом из динамика донеслось: «О! Пицца! Кто заказывал?» — и ещё чей-то голос: «Я не заказывал!» — «А я не заказывал!» — «Да открывай, какая разница, халява же!»

Замок щёлкнул. Дверь подъезда открылась. Ковалёв забрал у курьера последнюю коробку, сунул ему чаевые и повернулся к Мирославе:

— Вот видите? Всё гениальное просто. Как всё, что я делаю.

— Вы не гениальны, — сказала Мирослава, первой входя в подъезд. — Вы просто наглый.

— А это почти одно и то же, — ое придержал для неё дверь. — Только «гениальный» звучит приличнее. Проходите, Мирослава Олеговна. Только осторожно — тут ступеньки.

— Я вижу ступеньки, — бросила она через плечо. — Я не слепая. Глаза есть, ноги есть, дойду как-нибудь.

— Да, но вы красивая. А красивым женщинам надо помогать. Вы же сами понимаете, слабый пол, крепкое плечо нужно, все дела.

— Вы мне уже помогли. Тем, что существуете. Теперь я знаю, с кем сравнивать всех остальных мужчин — и понимаю, что даже самые плохие из них лучше вас.

— Ого. Это был комплимент или оскорбление?

— Сами решайте, — она поднялась на площадку второго этажа и остановилась, ожидая его.

— Я решу, что комплимент. Потому что вы сказали «всех остальных мужчин». Значит, я для вас — особенный.

— Вы для меня — головная боль, — она снова двинулась вверх по лестнице. — Хроническая. Неизлечимая. В запущенной стадии.

— Но всё-таки — особенная?

— Вы когда-нибудь затыкаетесь, Антон Владимирович?

— Никогда. Это часть моего обаяния.

— У вас нет обаяния, — она снова пошла вверх.

— А что есть?

Она не ответила. Они поднялись на третий этаж и остановились перед дверью с номером 319. Изнутри доносилась музыка — что-то ритмичное, с тяжёлым басом, — и приглушённый смех.

***

Гена стоял посреди комнаты, широко расставив ноги и раскинув руки. Его глаза блестели, а на лице застыла блаженная улыбка.

— Ребята! Ребята! Вы понимаете?! Всё! Вообще всё! Связано! Со всем! Я понял! Я только что понял!

— Что ты понял, Дрочер? — лениво спросил Макс из кресла.

— Всё! — Гена развернулся к нему и чуть не упал. — Вообще всё! Каждый атом! Каждая молекула! Они все танцуют! И я танцую! Смотрите!

Яна, сидевшая на подлокотнике дивана, покачала головой:

— Ребята, я же говорила — ему крышу снесёт. Я предупреждала. Он с горсти начал. Кто так делает вообще?

— Дрочер, — хором ответили Макс и Платон.

В этот момент Гена внезапно перестал танцевать. Его лицо позеленело, он согнулся пополам. Раздался характерный звук, и содержимое его желудка оказалось на ковре.

— Фу, блять! — Яна отшатнулась, зажимая нос.

Гена выпрямился, вытер рот рукавом, посмотрел на лужу на ковре:

— Э... Кто наблевал на ковёр?

— Ты, Дрочер, — сказал Платон. — Ты наблевал. Пять секунд назад.

— Я?! Не может быть! Я бы запомнил!

— Ты вообще ничего не запоминаешь, ты с бабой потрахаешься и забудешь через секунд 15, — заметил Макс.

— Ребята, он сейчас отъедет, — Яна подошла к Гене. — Ему надо в ванную. Срочно. И воды. Много воды. И, может, скорую. Я не знаю. Кто-нибудь знает, что делать при передозе такими таблами? Я такое ещё не хавала, хз вообще как на такое реагировать.

— Воду, — сказал Никита, не отрываясь от своего занятия — он лежал на полу, пытаясь прикурить сигарету. — Много воды. И не давать спать. И разговаривать с ним. И...

— И молиться, — закончила Яна и потащила Гену в сторону ванной. Тот не сопротивлялся.

В ванной хлопнула дверь, послышался шум воды и приглушённый голос Яны: «Дрочер, пей. Пей, я сказала. Ещё. Всю кружку. А теперь умойся. У тебя всё лицо в... не важно. Умывайся».

Дана лежала на диване, закинув ноги на спинку, и смотрела в потолок. Её зрачки были такими же расширенными, как у Гены, но, в отличие от него, она не танцевала и не блевала — она пребывала в той самой расслабленной эйфории, когда всё кажется красивым и все люди кажутся прекрасными. Абсолютно все. Даже те, кто раньше бесил. Её взгляд упал на Макса, который сидел в кресле и лениво играл в какую-то мобильную игрушку. В полумраке, освещённый только экраном телефона, он казался Дане почти... привлекательным.

— Ма-а-акс, — протянула она, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой. — А ты вообще симпатичный, когда не в телефоне.

Макс не отреагировал.

— Ма-а-акс! — она пихнула его ногой. — Ты чё, оглох?

— Я в игре, — коротко ответил он, не поднимая глаз. — Бля, Дан, отвали, у меня уровень сложный.

— Какая игра может быть важнее меня? — она села, поправила топик и улыбнулась. — Смотри, какая я красивая. Специально тут сижу, пьяная красивая перед тобой.

— Угу, — сказал Макс.

— «Угу»?! — Дана надулась. — Я тут перед ним распинаюсь, а он — «угу»! Ты вообще живой, нет? Может, тебя тоже в ванную отвести?

— Я живой, — Макс наконец поднял на неё глаза. — Просто не интересно.

— Ну и пожалуйста. Я вообще-то хотела тебя поцеловать. Но раз ты такой неотзывчивый — страдай, задрот ебучий. Можешь ещё сходить и подрочить на свои игрушки, придурок.

— Ок, — сказал Макс и снова уткнулся в телефон.

Дана застонала и накрыла лицо подушкой. Таблетки определённо работали, но, кажется, не на того.

А в это время в подъезде, двумя этажами ниже, происходила ещё одна драма. Фил стоял у окна на лестничной площадке, придерживая Лену за плечи. Лена сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и её лицо было бледным, а дыхание — частым и поверхностным.

— Лен, посмотри на меня, — говорил Фил тихо, но настойчиво. — Посмотри на меня. Что ты пила? Только таблетки? Или ещё что-то? Алкоголь? Чай? Что ты ела сегодня?

— Ничего, — выдохнула Лена. — Чипсы только. И колу. И таблетку. Одну. Он сказал — одну.

— Кто сказал? Никита?

— Да. Он сказал — одну. Максимум две. Я одну. Но она... она странная. Мне кажется, у меня сердце сейчас выпрыгнет. Прямо через горло.

— Это нормально. Это просто эффект. Он пройдёт. Надо просто переждать. Дыши медленно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Давай со мной.

Они дышали вместе — медленно, размеренно. Лена постепенно успокаивалась, её дыхание выравнивалось, лицо обретало нормальный цвет:

— Белов... А ты чё, реально переживаешь за меня?

— Ну... — он замялся. — Мы же... типа... друзья. Или как.

— Друзья, — повторила она. — После всего, что я тебе сказала тогда на парковке, ты всё ещё переживаешь.

— Я не обижаюсь, — он пожал плечами. — Ты была права. Ну, почти. Не во всём. Но в основном.

Лена слабо усмехнулась и снова откинулась к стене. В подъезде было тихо, только где-то сверху доносились приглушённые басы музыки и чей-то смех.

— Знаешь, — сказала она, глядя в потолок, — может, я была не совсем права. Может, ты не такой уж и бедный мальчик.

— Спасибо.. Это очень... великодушно.

— Не зазнавайся.

***

Никита толкнул дверь на площадку первого этажа и замер. У входной двери, с четырьмя коробками пиццы в руках, стоял Ковалёв. Рядом с ним — Мирослава Олеговна.

— Блять, — сказал Фил.

Он молниеносно развернулся, схватил Лену за руку и рванул обратно вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Влетел в квартиру, захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша:

— Ребята! Антон идёт! С Мирославой! Они в подъезде! Вы чё, долбоёбы, кто на ковёр наблевал?! Нас сейчас всех повяжут!

Платон, который всё защел с балкона, пытался застегнуть ширинку:

— Бля, прикиньте, щас в люк какой-то бехи нассал, вот это сюрприз чуваку будет!

— Так, быстро! Музыку вырубайте! Бутылки прячьте! Таблетки со стола убрать! Живо! Живо! Живо!

Фил выдохнул, одёрнул толстовку, нацепил на лицо максимально расслабленное выражение. В квартиру вошли Ковалёв, Никита и Мирослава, которая приобнимала Лену за плечи. Лена всё ещё была бледной, но держалась.

— И он мне такой — слева! А я ему — справа! И он падает! А я ему говорю...

— Фил!

— Ой. Антон Владимирович. А мы вас не ожидали.

— Я знал, что ты здесь, — мужчина обвёл комнату взглядом. — Чё делаете?

— Да чай пьём, — Фил пожал плечами, стараясь говорить как можно непринуждённее. — С лимоном. С печеньем. Культурно отдыхаем.

— А где чай?

— Да выпили уже.

Ковалёв прищурился. Он оглядел комнату — пустой стол, никаких чашек, никакого чайника, никакого печенья. Только Платон, застывший у шкафа, Макс в кресле с телефоном, Дана на диване, болтающая ногами в воздухе и смотрящая в потолок.

— Почему в тишине? — спросил Ковалёв.

— Так чай же пьём, — повторил Фил. — А чай — он тишину любит. Это... чайная церемония. По-китайски. Медитация.

Антон перевёл взгляд на Дану, которая лежала на диване и болтала ногами, напевая что-то себе под нос:

— А вам, я смотрю, и так весело.

— Очень, — ответила Дана, не поворачивая головы. — Очень-очень весело. Тут всё такое... красивое. И музыка. И Игнатьев вот тоже красивый сидит, задрот ебучий... Ой, мам, ты тоже тут? Сорянчик.

Мирослава, которая всё это время молча стояла в дверях, наконец заговорила:

— Где Гена?

В комнате повисла тишина. Все переглянулись.

— Где Щуцкий?

И в этот самый момент из ванной донёсся крик Яны:

— ПОМОГИТЕ! СКОРУЮ! ОН НЕ ДЫШИТ!

Ковалёв и Мирослава переглянулись ровно секунду, а потом одновременно сорвались с места. Ковалёв бежал первым, расталкивая всех на своём пути, Мирослава — следом, придерживая дверные косяки.

В ванной было влажно и душно. Гена лежал на полу, его голова безвольно запрокинулась, лицо было бледным, с синеватым оттенком, дыхание — поверхностным и редким. Яна стояла над ним на коленях, пытаясь нащупать пульс. Её руки дрожали.М

ирослава замерла в дверях, прижав ладони ко рту. Её лицо побелело:

— Господи... Господи, он... Он что, умер?!

— Спокойно! — рявкнул тренер, опускаясь на колени рядом с Геной. Он быстро ощупал его шею, проверил дыхание, приподнял веко. — Он живой. Пульс есть. Слабый, но есть. Так! Все отошли! Не толпитесь! Мне нужен лимон! И вода! Холодная вода! И полотенце! Живо!

— Лимон? — переспросил Платон, который протиснулся к двери. — Нахер лимон?

— Не задавай тупых вопросов! Лимон и вода! Быстро!

Платон исчез. Яна принесла полотенце, дрожащими руками протянула Ковалёву. Тот смочил его холодной водой, положил Гене на лоб. Затем разорвал лимон, который принёс Платон, и поднёс к носу Гены. Резкий цитрусовый запах заполнил ванную.

Гена дёрнулся. Его веки дрогнули, он сделал судорожный вдох — глубокий, хриплый, — и открыл глаза. Увидел склонившегося над ним Ковалёва и слабо улыбнулся:

— Антон... Пиписькович... А вы чего... в моей ванной?

— Живой, — выдохнул мужчина. — Живой, сука. Ты меня до инфаркта доведёшь, Дрочер. Я старый, мне нельзя так нервничать.

Кто-то из толпы — Никита — предложил дать ему ещё таблетку, «чтобы полегчало». Ковалёв поднял голову и рявкнул так:

— Пошли нахуй отсюда! Все! Кроме Мирославы Олеговны! Живо! Кому сказал!

Толпа моментально рассосалась. Мужчина снова склонился над Геной, проверяя пульс. Мирослава стояла в дверях, всё ещё прижимая ладони ко рту.

— Он будет жить? — спросила она тихо.

— Будет, — ответил он, не оборачиваясь. — Куда он денется, Дрочер блять. Я его сам с того света достану, придурка этого. Я второй раз в тюрьму не сяду.

—А мне и в первый раз то не особо хотелось бы туда садиться.

***

Двадцать минут спустя в гостиной царила тяжёлая тишина. Подростки сидели на диване, на креслах, на полу — кто где.  Рядом с Геной, который лежал на диване, закутанный в плед, сидел мужчина лет шестидесяти — невысокий, лысоватый, и старым кожаным чемоданчиком. Он осматривал Гену: мерил пульс, светил фонариком в глаза, слушал дыхание через стетоскоп.  Наконец он выпрямился, убрал стетоскоп в чемоданчик:

— Ну, вроде из Вальхаллы боги отпустили его. Организм молодой. Нормально всё будет, проспится. На утро как огурчик будет. Только воды побольше. И лимон. Лимон — это хорошо, молодец.

— Простите, а вы настоящий врач? У вас есть лицензия? Вы вообще кто?

— Мирослава Олеговна, не начинайте. Герыч — это не врач. Герыч — это боженька наркологии. Министров из запоя выводит. Ему можно доверять.

Герыч хмыкнул и добавил, не отрываясь от чемоданчика:

— Футболистов тоже.

— Если бы не Герыч, — продолжил Ковалёв, — я бы голландцам не забил. Это он меня тогда с того света вытащил. И не только меня. Так что — настоящий, не настоящий — какая разница? Человек дело знает.

— Ты молодец, что сразу его откачал. Лимон, вода, холодное полотенце — всё правильно. Если бы не ты, так и помереть мог. А так — жить будет. И, надеюсь, урок усвоит.

Антон обвёл взглядом притихших подростков и добавил:

— Все вы, надеюсь, урок усвоите.

Фил поднялся с подоконника, подошёл к Ковалёву и молча протянул ему зип-пакетик с оставшимися таблетками — теми самыми, с выдавленным смайликом. Тренер взял пакетик, посмотрел на таблетки, потом на Фила, потом на остальных.

— Это всё? — спросил он тихо.

— Всё, — ответил Фил.

— Кто принёс?

Все переглянулись. Никто не проронил ни слова.

— Ладно, — сказал Ковалёв, убирая пакетик в карман. — С этим разберёмся завтра.

***

Подростки уже потянулись к выходу. Никто не шутил, никто не ржал, никто не обсуждал планы на завтра. Фил накинул толстовку и первым взялся за ручку двери. За ним потянулись Макс, Платон, Никита, девчонки. Яна осталась у дивана, рядом со спящим Геной. Ковалёв, который только что проводил Герыча, развернулся и рявкнул так, что все замерли на месте:

— Так! Нахер! А вы куда собрались, жмурики мои?! Не домой ли, случаем?!

Подростки застыли. Фил медленно убрал руку с дверной ручки.

— Значит, вот наш план, — Антон обвёл их  взглядом и начал загибать пальцы. — Сейчас идём на кухню. Каждый выпивает у меня по стакану водички. Полному, до дна. Потом выходим на улицу и идём нарезать круги вокруг дома Дрочера. Много кругов. До тех пор, пока я не скажу «хватит». Дрочер, так и быть, пускай поспит ещё. Именинник, блин.

По группе прокатился нестройный гул возмущения. Никита, который только что закурил сигарету, поперхнулся дымом:

— Какие круги?! Ночь на дворе! Мы устали! Мы вообще-то чуть друга не похоронили, какие, нахрен, круги?!

— Вот именно, что чуть не похоронили. Поэтому круги. Чтобы в следующий раз думали головой, а не жопой. Вода — на кухне. Стаканы — там же. Вперёд.

Мирослава, стоявшая у окна, сделала шаг вперёд:

— Антон Владимирович, вы серьёзно? Они только что пережили тяжелейший стресс. Им нужно отдохнуть, а не бегать вокруг дома. Это же дети, в конце концов!

— Дети? — он повернулся к ней. — Эти «дети» сегодня нажрались таблеток, которые им принёс их же собственный друг. Эти «дети» чуть не угробили именинника. Эти «дети» сидят на наркоте, курят, матерятся и выкладывают чужие члены в интернет. Какие они, нахрен, дети? Они — малолетние преступники, за которыми нужен глаз да глаз. И я этим глазом буду. Всё. Решение принято. Круги и точка.

— Вы не имеете права! — возмутилась Мирослава.

— Имею, — отрезал Ковалёв. — Я их тренер. И, как выяснилось сегодня, ещё и надзиратель. А вы, Мирослава Олеговна, если хотите — можете составить мне компанию. На лавочке. Будете морально поддерживать. Или осуждать. Это уж как вам угодно.

— Хорошо, — сказала она. — Но только потому, что я хочу убедиться, что вы не загоните их до полусмерти.

— Не загоню, — пообещал Ковалёв. — Только до трёх четвертей. Всё, погнали! Вода, стаканы, кухня, бегом!

***

Ковалёв сидел на старой деревянной лавке у подъезда, закинув ногу на ногу, и  покрикивал:

— Веселей, веселей! Кто там плетётся в хвосте?! Макс, убери телефон! Ты на четвёртом круге в столб врежешься! Фил, шире шаг! Никита, не материться! Это штрафной круг!

Рядом с ним, на той же лавке, сидела Мирослава Олеговна. Она куталась в пальто, накинутое поверх свитера, и смотрела на бегущих парней.

— Антон Владимирович, — сказала она тихо, не глядя на него. — Я хотела... поблагодарить вас. В ванной, с Геной... если бы не вы...

— Да ладно вам, — отмахнулся тот, не сводя глаз с бегущих. — Это моя работа. И мои дети.

— Я серьёзно, — она наконец повернулась к ним. — Я была не права. Насчёт вас. Насчёт всего. Вы... вы на самом деле за них переживаете. Вы на самом деле...

— Мирослава Олеговна, — перебил он с улыбкой, — вы сейчас скажете, что я хороший человек, и я окончательно потеряю к вам уважение. Давайте не будем разрушать наш идеальный баланс взаимной неприязни. Вы меня бесите — я вас бешу. Всё честно, всё по-взрослому.

— Вы невыносимы, — сказала она.

— Знаю, — он подмигнул. — Это часть моего обаяния. Дана, кстати, тоже так говорит.

— Дана? — Мирослава нахмурилась. — Моя дочь говорит вам это? Мне уже страшно представить, что вы с ней сделали.

— Кхм... ну да. Когда я её на тренировках гоняю. Она обычно добавляет: «Вы невыносимы, Антон Пиписькович, но вы хотя бы не скучный». Это, я считаю, высшая похвала от подростка. Вы смеётесь, — заметил он. — Это прогресс. Ещё немного — и вы начнёте получать удовольствие от моего общества.

— Не дождётесь. У меня просто уже судорога от вашего общества случилась.

А вдоль дорожки, по которой бежали парни, неспешно прогуливалась Дана. Она не бегала — мужчина решил, что девчонкам хватит просто шагать.

— Бойко! — крикнула она, когда он поравнялся с ней на пятом круге. — Ты чего как варёный? Где твоя знаменитая выносливость? Где твой боевой дух? Или ты только таблетки таскать мастер, а бегать — нет?

— Заткнись, Илларионова! — прохрипел Никита.

На шестом круге:

— Никита! Давай, поднажми! Не позорь центр!

— Я тебя сейчас сам обгоню! И догоню! И...

— И что? У тебя дыхания не хватит даже на то, чтобы договорить!

На седьмом круге Никита не выдержал. Он резко затормозил, упёр руки в колени, пытаясь отдышаться, и заорал в сторону лавки, где сидел Ковалёв:

— Антон Владимирович! Можно я Илларионовой врежу?! Она достала! Она меня бесит! Я больше не могу!

Тренер, который в этот момент что-то тихо рассказывал Мирославе, повернул голову и уточнил:

— Ты уточняй, Бойко, какой именно. А то их тут две.

— Что?! — выдохнула Мирослава.

— А что такого?  Я просто уточнил. Илларионова-старшая, — он кивнул на Мирославу, — или Илларионова-младшая, — он кивнул на Дану. — Разные люди. Разные подходы. Разная степень тяжести последствий.

— Антон Владимирович! — голос Мирославы зазвенел. — Вы что, сейчас серьёзно?! Вы намекаете, что мне тоже... что мне тоже можно... врезать?! Я педагог вообще-то!

— Я не намекаю. Я прямо говорю. Вы обе — Илларионовы. Обе меня бесите. Обе красивые. Обе с характером. Генетика, блин. Страшная сила.