Глава 4. "Синдром отмены"

| Не уходи — кис-кис| Здесь были — Лето, Гречка| Снова — Gera| Целовать окурки — Бэя| Быть сильным — пороксердца

Утро следующего дня выдалось серым и ветреным. Подростки из группы «Б» сидели на крыльце центра, курили, матерились и обсуждали планы на вечер. Вернее, планов как таковых не было — просто хотели куда-нибудь вписаться, лишь бы не домой.

— Короче, я слышал, у Аластьева хата свободна, — говорил Платон. — Можно вписаться. Предки на даче, он один. Места много.

— У этого педика хата — говно, — отрезал Никита, не вынимая сигареты изо рта. — Там даже телик не работает. И мочой воняет.

— Зато бухло есть, — пожал плечами Платон.

— Бухло — аргументик, — согласился Гена и тут же получил щелбан от Платона. — Ай! Бля! Платон, ты чё творишь?!

— Дрочер, ты так аппетитно подставился, грех не щёлкнуть было.

В этот момент со стороны ворот послышался звук мощного двигателя, явно недешёвый. Все головы повернулись одновременно.

Во двор центра, сверкая синеватым лаком, въезжала иномарка Ковалёва — что-то немецкое, дорогое, с тонированными стёклами и литыми дисками. Машина мягко проехала по асфальту и остановилась у крыльца.

— Охуеть, — выдохнул Гена, забыв про щелбаны. — Это чё, Ковалёв?

— Ага, — хмыкнула Дана, затягиваясь сигаретой. — Экс-футболист, который всё проебал. Видимо, не всё проебал. Тачка-то огонь.

— Может, угнал, — предположил Никита.

— С его-то биографией? Всё может быть, — согласился Платон. — Прикинь, Данка, сколько тебе пришлось бы на такую тачку ртом упорно работать?

Двигатель затих. Дверь открылась, и из салона вышел Антон — в дорогой ветровке, тёмных джинсах. Он обошёл машину, открыл багажник и достал оттуда объёмный пакет, в котором что-то многозначительно звякнуло.

Подростки переглянулись. Лена тут же включила камеру на телефоне и навела на Ковалёва.

— Снимай, снимай, — шепнула Дана. — Чувствую, будет контент вообще огонь! Он там чё, сервиз принёс, что ли? Пиздец, я думала, что поинтереснее.

Антон подошёл к крыльцу, окинул их взглядом:

— Слушайте, пацаны... и дамы. Мне кажется, мы не с того начали. Где у вас тут можно культурно посидеть?

Первым пришёл в себя Никита — он спрыгнул с перил:

— Актовый зал. Там щас никого. Эдик на совещании в департаменте, Герман по делам уехал до вечера. Мирослава тоже где-то шляется.

— Ведите, — кивнул Ковалёв.

Вся орава поднялась с крыльца и двинулась внутрь. Гена семенил рядом с мужчиной и пытался заглянуть в пакет, вытягивая шею:

— Антон Владимирович, а чё там? Чё вы принесли?

— Коньяк. Хороший, не палёнка. Купажированный шотландский, выдержка десять лет. И ещё кое-что по мелочи.

— Коньяк? — переспросила Яна. — Серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул Ковалёв. — А что? Культурный отдых должен быть культурным. Или вы тут хотите палёнкой отравиться? Если да, то можем, хоть прям щас идти этиловый спирт херачить?

Лена, не выключая камеру, шла рядом и снимала всё происходящее.

— Антон Владимирович, — протянула она, — а вы в курсе, что это вообще-то незаконно? Спаивать несовершеннолетних?

— А вы в курсе, что курить на крыльце центра тоже незаконно? — съязвил Ковалёв. — Однако курите. Так что давайте без нотаций. Мы просто коллегиально проводим досуг. Не мне вам тут лекцию о здоровом образе жизни вести.

Дана хлопнула Лену по плечу:

— Всё, Ленка, он тебя сделал. Вырубай камеру и расслабься. Щас побухаем, вообще кайф.

— Ага, побухаем, — фыркнула Лена. — Ты опять блевать после первой рюмки будешь. Ты пить не умеешь даже, тебя вечно разносит. Может, тебе сок лучше, или че там полегче?

***

Через полчаса актовый зал было не узнать. На сцене, прямо на старом деревянном полу, стояли бутылки — коньяк, виски Red Label. Рядом — горы чипсов, несколько коробок пиццы, одноразовые стаканы.

Из чьей-то портативной колонки долбила музыка — что-то из русского рэпа, с глубокими басами. Подростки расселись по рядам — кто на креслах, кто прямо на сцене, свесив ноги, кто вообще разлёгся на полу, подложив под голову рюкзак. Разговор тёк вяло, но весело — смеялись, подкалывали друг друга, передавали стаканы по кругу.

Антон сидел в центре первого ряда, откинувшись на спинку кресла, и чувствовал себя почти счастливым. План работал. Гена даже поднял тост «за Антоху, ровного пацана», и все, кроме Никиты, поддержали.

— А ты чё не пьёшь, Бойко? Коньяк не устраивает? Хорошо, в следующий раз принесу другое. Чё вы там пьёте в таком возрасте? Гараж, ессу? Прочую мочу? — спросил мужчина, заметив, что Никита только пригубил стакан.

— Я пью, — буркнул тот. — Просто не люблю, когда меня спаивают. А особенно какой-то мужик, который пытается быть с детьми на одной «волне».

— Тебя никто не спаивает. Хочешь — пей, хочешь — не пей. Дело добровольное. В глотку заливать не буду, не переживай, рыжик.

Никита ничего не ответил, но стакан всё-таки взял.

***

Где-то через час Антон вышел из актового зала — проверить, не идёт ли кто из взрослых. В коридоре было пусто и тихо, только издалека доносился стук каблуков. Ковалёв обернулся. Он сразу догадался, кто может идти в такое время по центру.По коридору шла Мирослава Олеговна.

— Антон, — начала она, подходя ближе. — Я хотела сказать... что немного погорячилась. Ну, тогда, при всех. Когда мы... спорили.

Мужчина вспомнил их ссору в буфете. Как она кричала, что бывшему уголовнику не место в центре для детей. Как он огрызался, не выбирая выражений, вспоминая его не очень хорошие комментарии про мужа.

— Да ладно, — он махнул рукой. — С кем не бывает. Взрослые же люди. Понимаю. Первое впечатление, всё такое. Мирослава... — запнулся он, осознав, что забыл отчество девушки.

— Олеговна, — поправила она его. — Все делаем одно общее дело, — продолжила Мирослава, слегка запинаясь. — Воспитываем ребят. И я понимаю, что была... резковата. Поэтому... спасибо тебе... вам. Что вы здесь. Что не обиделись.

— Согласен полностью.

— Вот, — она протянула ему стопку книг. — Я тут принесла кое-какие книги. Тебе... то есть вам. Мы же теперь коллеги. Должны помогать друг другу.

Ковалёв принял книги и глянул на обложки. Сверху лежала «Как общаться с подростками. Практическое руководство для педагогов и наставников». Ниже — томик Чехова, «Анна Каренина» Толстого, «Преступление и наказание» Достоевского. Тяжёлая артиллерия.

— Да ты что! — он изобразил искреннюю радость. — Спасибо большое! Я обязательно их прочту. Особенно вот эту — «Как общаться с подростками». Очень, очень актуально. Прямо сейчас начну.

Мирослава улыбнулась — впервые за всё время их знакомства.

— Слушай, — она вдруг насторожилась, глядя на дверь актового зала. — А что у вас там так громко?

Из-за двери доносились басы, смех и чей-то крик: «Дрочер, отдай стакан, это мой! Я тебе щас в табло дам!» и «Дана, блин, хватит уже, тебя же прям щас вырвет, дура!»

— Там это... гул? — мужчина невинно пожал плечами, отводя глаза. — А, точно. Фитнес под музыку. Моя личная инициатива. Решил вот... здоровый образ жизни прививать. Спорт, движение, всё такое. А знаете как деткам-то нравится, прям вообще песня!

Мирослава прищурилась. В её взгляде появилось сомнение. Но ничего не успела сказать. Дверь актового зала с грохотом распахнулась, и оттуда вылетела Дана. Она сделала два нетвёрдых шага на своих каблуках, покачнулась, согнулась пополам, и её вырвало прямо на пол коридора — с характерным звуком.

Из зала высунулся Платон. Он держался за косяк, его слегка покачивало:

— Я же говорил! Говорил, бля, что не донесёт! Дана, ты чё, как в прошлый раз?! У тебя организм вообще ничего не держит! Ладно, хрен с ним, тебе ещё налить? Там Ковалёв столько всего принёс, мы ещё не всё попробовали!

Дана подняла голову, вытерла рот рукавом и показала Платону средний палец. Потом её снова вырвало. Но когда речь зашла о добавке, она охотно закивала и побежала обратно в зал.

Мирослава замерла, глядя на лужу на полу, потом на Ковалёва.

— Фитнес? — переспросила она. — А с каких пор блюющий подросток относится к фитнесу? Ах да, тебе же лучше знать, ты-то у нас спортсмен. У вас это нормой считается? Может, мы здесь ещё и акт массового совокупления устроим?

Антон открыл рот, чтобы что-то объяснить, но в этот момент из зала донёсся грохот падающих стульев и чей-то очень громкий мат.

— Я сейчас! — бросил он и скрылся за дверью, оставив Мирославу стоять в коридоре.

***

Внутри актового зала царил хаос. Подростки сидели на рядах — пьяные, разморённые, скучающие. Кто-то дремал, уронив голову на спинку переднего кресла. На сцене валялись пустые бутылки, коробки из-под пиццы, рассыпанные чипсы, чья-то недокуренная сигарета. Музыка всё ещё играла, но уже тише.

И посреди всего этого стоял Герман Алексеевич.

Он держал в одной руке бутылку Red Label, в другой — какую-то дешёвую настойку в пластике. Он тряс бутылками перед носом Ковалёва:

— Антон! Это что?!

— Это Red Label. Хороший вискарь, между прочим. Односолодовый. А это какая-то фигня, её Дрочер притащил из дома, я не имею к этому отношения.

— Я не притащил! — возмутился Гена с заднего ряда. — Оно само!

— Заткнись, Щуцкий, — бросил Герман, не оборачиваясь.

Он с размаху швырнул бутылку Red Label на пол. Та разлетелась вдребезги с оглушительным звоном, по полу растеклась янтарная лужа, осколки брызнули во все стороны.

— Я спрашиваю — это что?! — заорал Герман.

— Слушай, ну ты же сам сказал! — Антон развёл руками. — «Будь собой», «заинтересуй». Вот я и заинтересовал! Они со мной разговаривают! Они меня слушают! Контакт налажен! Коннект, Герман!

Герман схватил вторую бутылку — и тоже швырнул её об пол. Та не разбилась, а просто отскочила и покатилась под кресла, разливая содержимое.

— Я что сказал?! — орал Герман, пиная осколки и наступая на лужи. — Набухивать детей?! Я это сказал?! Я сказал: «Набухай детей, Антох, и будет тебе счастье»?!

— Ну, как говорится, лучше здесь, чем в подворотне! Здесь хотя бы под присмотром! Культурно!

— С каких пор это лучше?! С каких пор набухивать детей в центре — это культурно?!

Из зала донёсся пьяный голос Гены Дрочера. Он сидел на первом ряду, обнимая пустую бутылку из-под коньяка, и смотрел на Германа:

— Да чё вы до Антохи докопались? Ровный пацан. Вискарь реально хороший, я пробовал. И коньяк тоже норм. Вы бы тоже выпили, Герман Алексеевич, глядишь, подобрели бы...

Его прервал приступ рвоты. Прямо на пол, под собственные ноги.

Герман закрыл глаза, сделал глубокий вдох, досчитал в уме до пяти. Потом открыл глаза и рявкнул:

— Всем убирать центр и территорию! Пока всё не будет блестеть, как у кота яйца, — никто домой не уйдёт! Все! До единого! Я лично проверю каждый угол!

Подростки застонали. Кто-то попытался возразить — мол, «мы не нанимались», «это не мы набухивали, это всё Ковалёв», «Ковалёв всё устроил, а полы моем мы».

— Я считаю, абсолютно справедливо, — подал голос Ковалёв. — Сами засрали — сами и уберут. Коллективная ответственность. Очень педагогично.

Герман развернулся к нему всем корпусом и ткнул пальцем в грудь:

— А с тобой, Антох, я отдельно буду спрашивать. Очень отдельно. Ты у меня этот пол языком вылижешь, если понадобится. Понял?

В дверях актового зала стояла Мирослава, наблюдавшая всю эту сцену с начала и до конца. Она смотрела на лужу рвоты в коридоре, на осколки в зале, на пьяных подростков. Герман, проходя мимо неё к выходу, бросил сквозь зубы:

— Мирослава Олеговна, пойдёмте. Вам это видеть не обязательно. И нюхать тоже.

Они вышли в коридор и двинулись прочь от актового зала. Мирослава шла рядом с Германом:

— Герман, я не понимаю! Почему так просто?! А если он детей убьёт?! Ты его забор красить отправишь или деревья садить?! Это же бывший уголовник! Ты видел, что там творится?! Они же все пьяные! Дети! Пьяные! В центре! Среди бела дня!

Герман молчал. А Мирослава всё не унималась, её голос эхом разносился по пустому коридору:

— Я была против с самого начала! Я на каждом совещании говорила — не место ему здесь! Он детям дурной пример! Он сам ничего в жизни не добился, а теперь пришёл молодёжь портить! И вот, пожалуйста, в первый же день нормальной работы — пьянка в актовом зале! С коньяком! С виски! И ты ему что, просто выговор сделаешь?!

— Я разберусь, — коротко ответил Герман. — Не сейчас.

— Когда?! Когда он их всех споит и они с крыши прыгать начнут?!

Герман ничего не ответил. Они свернули за угол, и голоса стихли в глубине коридора.

***

В актовом зале кипела работа. Подростки, матерясь и спотыкаясь, собирали осколки, оттирали лужи, выносили мусор. Антон сидел в углу на стуле, уткнувшись в телефон — листал ленту, отвечал на какие-то сообщения, лишь бы не встречаться ни с кем глазами.

Платон лениво водил шваброй по полу. Его движения были медленными, проще сказать — «на отвали». Ковалёв поднял голову и рявкнул:

— Ушастый! Чё сидим?! Шевелись давай! Ты так до ночи будешь возить!

— Я не сижу, я стою, — огрызнулся Платон. — И не ушастый я.

— Будешь спорить — я тебе твои уши сам откручу. Шевелись, сказал.

Платон закатил глаза и чуть ускорился — ровно настолько, чтобы не получить ещё одну порцию ора.

В другом конце зала Никита сидел на кресле, закинув ногу на ногу, и демонстративно ничего не делал, будто всё происходящее его вообще не касалось. К нему подошёл Фил со шваброй в руках:

— Хули не убираешься?

Никита проигнорировал его, даже не повернул головы. Фил подождал пару секунд, потом толкнул его шваброй в плечо — так, что Никита качнулся:

— Вставай, блин. Ты заебал уже.

Никита резко вскочил, выбил швабру из рук Фила и толкнул его в грудь обеими руками. Фил отшатнулся, но устоял — и через секунду они уже сцепились, катаясь по полу между рядами, опрокидывая пустые стаканы.

— Э! Разошлись, придурки! — заорал Антон, вскакивая со стула. — Быстро!

Парни нехотя расцепились, тяжело дыша и сверля друг друга взглядами. У Фила была рассечена губа, у Никиты — ссадина на скуле.

— Я чёт не слышал, чтобы сказали «убираются все, кроме одного гандона», — процедил Фил, отряхиваясь и вытирая губу рукавом.

Никита сплюнул на пол — слюна была с кровью:

— А может, это только ссыкло убирается?

— Да-да, когда мы с центра шли, ты зассал с крыши прыгать, — влез Гена, который проходил мимо с полным ведром мусора.

Фил резко развернулся к нему:

— Кто зассал? Я?!

— Ты, — кивнул Гена. — Стоял на краю, смотрел вниз и говорил: «Не, пацаны, я лучше пойду». А потом ушёл. Все видели.

— Я не ссал, — отрезал Фил, делая шаг к Гене. — Я просто не видел смысла прыгать. Это разные вещи. Ты бы сам не прыгнул, придурок. У тебя яиц для такого поступка не хватило бы.

— Ага, конечно, — хмыкнул Никита, снова садясь в кресло. — Смысла он не видел. Ссыкло ты, Белов. И всегда им был. Перед тобой даже извиняться смысла не было. Думал, пацан нормальный, а ты педик ссыкливый.

— Так, стоп! — мужчина поднял руку. — Чё за крыша? Какая ещё крыша? Кто прыгает?

В разговор вступила Яна. Она сидела на подоконнике, болтая ногами:

— Ну, крыша. Наша традиция. Кто спрыгнет с неё — тот и самый крутой. Типа лидер там и так далее.

— И что, многие прыгали?

— Никто, — пожала плечами Яна. — Потому что высоко. Но разговоров много. Вроде как даже и были такие придурки, только мы не застали, поздно в центр пришли.

— Короче, — Антон обвёл всех взглядом, стараясь. — Самый крутой здесь — я. И пока я тут, все ваши тупые разводы отменяются. Понятно? Никаких крыш, никаких прыжков. Ясно?

— С какого хрена это ты тут самый крутой? — оскалился Никита, подаваясь вперёд.

— А чё, его тоже отправишь с крыши прыгать? — хмыкнул Фил, кивая в сторону Ковалёва.

— Да не, я старичков жалею. У него от высоты сердечко ёкнет — и всё. А нам потом отвечать. Не, не вариант. Пусть живёт. Носочки там вяжет, кроссворды разгадывает.

***

Через двадцать минут Ковалёв стоял на крыше центра. Ветер трепал его дорогую ветровку, забирался под воротник, холодил шею. Внизу расстилался серый двор с одинокими чахлыми деревьями, ржавыми качелями и выцветшей спортивной площадкой. Высота была приличная — официально третий этаж, но из-за высокого фундамента и цоколя казалось, что все пять.

Он подошёл к краю, глянул вниз и сглотнул. Внизу асфальт выглядел очень твёрдым и очень далёким. Прикидывая, что лететь очень долго и больно.

— Ого... — выдохнул он. — Так, ну чё, откуда прыгать-то?

За его спиной раздался смешок. Ковалёв резко обернулся. В дверном проёме, ведущем на крышу, стоял Фил. Внизу толпились остальные — Никита, Гена, Платон, Макс. Девчонки стояли чуть поодаль, но тоже наблюдали с интересом.

— А это ты сам решай, — сказал Фил. — Мы тебе не советчики. Ты же у нас самый крутой. Вот и думай, пидр.

Он сделал шаг назад, потянул за собой тяжёлую железную дверь и с оглушительным грохотом захлопнул её. Щёлкнул замок.

Тренер подскочил к двери, дёрнул ручку — заперто. Дёрнул ещё раз, сильнее — бесполезно.

— Эй! Откройте, слышь! Вы серьёзно, блин?! Открывайте, я сказал!

С той стороны донёсся приглушённый смех. Кто-то — кажется, Гена — крикнул: «Давай, легенда, не ссы! Прыгай!»

— Сука! — Ковалёв забарабанил кулаками по железу так, что загудела вся дверь. — Гандоны! Откройте! Я вас всех отчислю! К чертовой матери! Вы у меня на зону все поедете, суки!

С той стороны послышался удаляющийся топот ног и затихающий гогот.

Ковалёв прислонился лбом к холодной двери и закрыл глаза. Потом медленно сполз по ней на корточки. Достал телефон. Набрал Мирославу — длинные гудки, один, два, три... «Абонент временно недоступен, перезвоните позже». Сбросил. Набрал Германа — то же самое. Подумал и написал сообщение Кристине:

«Кристин, сегодня не получится. Форс-мажор. Прости. Я на крыше. Серьёзно. Меня заперли подростки. Нет, я не шучу. Реально на крыше. Холодно. Позвони Герману, если можешь».

Отправил. Телефон пиликнул почти сразу — Кристина прислала смеющийся до слёз смайлик и короткое сообщение: «Антош, ты гений. Ладно, давай завтра тогда. Не замёрзни там) Целую)»

Мужчина убрал телефон в карман и встал. Подошёл к краю крыши, глянул вниз. Прыгать он, конечно, не собирался — не самоубийца же. Но и сидеть тут всю ночь тоже не входило в его планы. И вот вроде бы всё сначала шло хорошо, где всё повернуло не в ту сторону?

Внизу, во дворе, вся группа «Б» неторопливо выходила из здания. Солнце уже садилось, окрашивая серые стены центра в розовато-оранжевый цвет. Длинные тени ложились на асфальт. Подростки стояли полукругом у крыльца, курили на дорожку и лениво переговаривались.

— Может, вернёмся? — неуверенно спросила Женя, оглядываясь на крышу. — Холодно же. И темнеет. Он там один. Замёрзнет.

— Да не, — отмахнулся Никита, затягиваясь сигаретой. — Пусть посидит. Подумает о поведении. Ему полезно. Он же физрук, пускай бегает там, согреется зато. Главное, чтоб член не отморозил, а то это самое ценное, что у него осталось.

— Пиздец конечно, — хмыкнула Дана, — но справедливо. Нехрен было из себя крутого строить. «Я самый крутой, я всё отменяю». Ну-ну. Нет бы сразу сказать: мол, ребят, сорян, неловко получилось. А тут сам нам вписон устроил и сам вину перекинул. Стояла, час блевотину Дрочера оттирала. Могла бы сейчас в клубе с крутым парнем зависать.

— Ой, а сама-то, — заворчал Гена. — Тебе напомнить, кто пол коридора залил из-за того, что пить не умеет?

— А он ничего так, — вдруг сказала Лена, убирая телефон в карман. — Не ссыт. Другой бы уже в истерике бился, звонил бы во все инстанции, угрожал. А этот просто стоит, орёт матом и барабанит в дверь. Прикольный. Интересно, на сколько его хватит?

— Стоит, орёт матом — это ты про всех нас сейчас описала, — заметил Макс, не отрываясь от телефона. — У нас в принципе в центре всегда так.

Дрочер, который всё ещё был слегка пьян и покачивался, вдруг поднял голову к крыше и заорал, сложив ладони рупором:

— Антоха! Ты это! Держись там! Мы в тебя верим! Ты лучший! Не ссы!

Сверху донёсся приглушённый мат — тренер явно услышал и ответил что-то нецензурное. Группа снова заржала.

— Ладно, пацаны, я домой, — сказал Платон, накидывая капюшон. — Бабка будет орать, что поздно. У неё режим. Если опоздаю — инет обрубит. А я там с такой годной тёлочкой познакомился, пообещал написать ей сегодня.

— Я тоже, — кивнула Яна, спрыгивая с перил. — Мать и так злая последние дни. Отчим опять чудит. Лучше не нарываться.

— Я с тобой, — сказала Дана, беря Яну под руку. — Провожу. Заодно расскажешь, чё там у тебя дома творится. А то к себе как-то не особо идти хочется, так хоть какое-то веселье — посмотреть на то, как твой отчим орёт. Тот ещё стендап.

— Ну чё? — спросил Никита, затягиваясь сигаретой. — Реально его там оставим? На всю ночь?

— Реально, — кивнул Фил, даже не оборачиваясь на крышу. — До утра. Утром Герман придёт, откроет. Ничего с ним не случится. Так хоть подумает над поведением, много себе позволяет лишнего.

— А если он с крыши сиганёт? — спросил Макс.

— Не сиганёт, — сказал Фил. — Он не долбоёб. Просто ссыкло. Поэтому посидит там, поноет.

— Как ты тогда, — хмыкнул Никита.

— Я не ссал, — отрезал Фил. — Я просто не видел смысла рисковать жизнью ради тупого спора. Это разные вещи. Я не виноват, что ты такой придурок и не знаешь базовых знаний в простой технике безопасности.

— Ага, конечно. Разные.

Они замолчали. С крыши донёсся очередной приглушённый крик: «Эй! Вы там живы?! Откройте, блин! Я замёрз! У меня ветровка не по погоде!»

— Живой, орёт, — констатировал Макс. — Значит, всё норм. Пошлите уже, че стоять его ждать, а то глядишь щас ссать начнёт с крыши.

Фил и Никита переглянулись.

— Ну чё, по домам? — спросил Никита, выбрасывая бычок в урну.

— Ага, — кивнул Фил.

Они двинулись к воротам вместе. На полпути Никита вдруг остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— А он реально не ссыт. Я думал, он начнёт ныть, звонить кому-то, угрожать полицией. А он просто стоит и орёт матом. Как мы. Ну, типа, я думал, он прям мудак конченный.

— Может, он и правда свой, — задумчиво произнёс Фил, глядя под ноги. — Но он реально тот ещё мудак.

— Может, и свой, — согласился Никита. — Утро покажет. Если не околеет, ну и если член не отпадёт от резких перепадов температуры.

Они вышли за ворота и разошлись в разные стороны — Фил налево, к остановке, Никита направо, дворами. Двор центра опустел. Только ветер гонял по асфальту пустую пачку из-под сигарет, да где-то на крыше одинокая фигура Ковалёва куталась в дорогую, но совершенно не греющую ветровку.

***

На крыше Антон сидел, прислонившись спиной к холодной железной двери, и смотрел, как над Москвой загораются первые звёзды. В кармане пиликнул телефон — Кристина прислала ещё один смеющийся смайлик и вопрос: «Ты там как, герой? Не околел? Может, тебе такси вызвать? На крышу?»

Он набрал: «Норм. Сижу. Думаю о жизни. Очень продуктивно, прям дзен словил» — и отправил.

Убрал телефон, поднял воротник ветровки, застегнул молнию до самого горла и приготовился к долгой, холодной ночи.

Где-то вдалеке, за воротами центра, слышался смех расходящихся по домам подростков.

Но Антон этого уже не слышал. Он смотрел на звёзды, мёрз, проклинал свою «гениальную» идею с коньяком и думал о том, что завтра он этим малолетним засранцам устроит такую тренировку, что они пожалеют, что вообще родились.

Если, конечно, сам не околеет к утру.