Глава 3. "Фальстарт"

|Антидот-Глеб Калюжный |Исповедь 2-SATON|Прежде чем дружить со мной - Whole Lotta Swag|Серпантин-ATL|Ведьмин дом-PHARAOH, Boulevard Depo|Чем прежде-Полка

— Всё! Свобода! — заорал Платон, первым вскакивая с места. — Эдик, давай, до завтра! Ты лучший! Ждём следующих занятий про экологию там и так далее. Ты там ещё приготовь статью о том, как секс влияет на настроение, глядишь, Данке-то в жизни пригодится.

— Бля, Платон, завались уже, достал, — слегка толкнула в плечо девушка, которая шла следом.

— Шучу, шучу. Но ты, Эдик, подумай, тема важная!

Подростки потянулись к выходу, гогоча и толкаясь. Гена пытался догнать Яну, яростно доказывая и приводя аргументы по поводу того, что им лучше быть вместе и они были бы идеальной парой. Даже дошёл до того, сколько бы детей у них было: «Три сыночка и лапочка-дочка».

Лена, проходя мимо Эдика, на секунду задержалась:

— Эдуард Валентинович, вы это... держитесь там. Тридцать тысяч — это не деньги. Но вы правда стараетесь. Это заметно.

Дана, проходя следом, хлопнула Эдика по плечу:

— Не ссы, Эдик. Когда-нибудь ты к нам привыкнешь. Или сопьёшься. Одно из двух. Но желаю тебе лучше прийти к первому варианту, а то не к кому будет на занятия ходить.

Макс прошёл мимо, не поднимая головы от телефона, но у двери вдруг остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Досвидос, Эдуард Валентинович. Завтра увидимся. Наверное. У меня там ещё два прогула до ментовки, поэтому, может, не приду завтра. Короче, по настроению посмотрим. — И вышел.

Дверь с грохотом захлопнулась. В зале повисла тишина. Мужчина медленно опустился на стул. Потом он открыл старенький ноутбук, который стоял на краю сцены. Экран загорелся бледным светом. Эдуард на секунду задумался, пожевал губу и начал набирать в поисковой строке:

«Как найти общий язык с трудными подростками: советы психолога».

Появилась куча ссылок. Эдуард Валентинович пролистал несколько, но ни одна не открылась — всё было не то, всё казалось написанным для каких-то других подростков, не для этих. Он стёр запрос.

На секунду замер, глядя в пустую строку. Он начал набирать снова, стыдясь самого себя:

«Вакансии в Москве для психологов без опыта работы с детьми».

Поисковик выдал десятки предложений. Эдик смотрел на них, не видя. Потом медленно закрыл крышку ноутбука.

В коридоре ещё слышался отдалённый гул голосов — подростки не разошлись, курили где-то за углом или сидели на подоконниках.

Завтра будет новый день, новое занятие, новые попытки достучаться. Наверное, если получится...

***

Дверь актового зала с грохотом распахнулась, и в коридор вывалилась вся группа «Б».

— Я думал, он меня щас реально придушит, — Гена шёл первым, активно жестикулируя и едва не сбивая с ног идущих рядом. — Ну, а чё я такого спросил?! Просто в туалет хотел! Имею право!

— Ты его достал, Дрочер, — Платон пихнул Гену плечом. — У человека тридцать тысяч зарплаты, а ты ему про свои позывы рассказываешь. Имей совесть. Бля, как он тебя терпит ещё, не понимаю.

— Да пошёл ты, — огрызнулся Гена. — Ян, а ты сегодня что делаешь? Может, ко мне там... а то родители уехали, хата свободная... я и презики купил.

— Дрочер, отстань от Яны. У тебя с ней шансов меньше, чем у Эдика бабу трахнуть. Он ей тоже будет про «экологию взаимоотношений» втирать, — перебил его Никита.

— Ой, а ты-то у нас эксперт по шансам, — фыркнула Дана. — Бойко, расскажи нам про свой успех у женского пола. Мы все внимательно слушаем. Я даже для такого случая запишу, не переживай.

Никита только сплюнул в сторону.

— Слушайте, а вот эта херня про «экологичные эмоции»... Это вообще работает? Ну, типа, если я скажу: «Я чувствую раздражение, когда меня называют Дрочером», — вы перестанете?

— Нет, — хором ответили все.

— Ну вот, я так и знал. Психология — говно.

Они медленно двинулись по коридору в сторону выхода. За окнами уже смеркалось, длинные тени ложились на облупившиеся стены. Кто-то сел на широкий подоконник, кто-то облокотился о стену, кто-то просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, — расходиться не хотелось, тем более когда прекрасно знаешь, что творится у тебя дома.

— А знаете, мне его даже жалко иногда. Эдика, то есть. Он реально старается. Просто... мы не те, кому его старания нужны, — грустно смотря в окно, проговорила Женя.

— Почему не те? — спросил Фил, который стоял, прислонившись плечом к стене, и крутил в пальцах сигарету. — Может, как раз те. Просто он не умеет. И мы не умеем. Вот и не совпадаем. Эдику просто только на аудиторию тридцать плюс работать нужно.

— Бля, Фил, — протянул Платон. — Ты это... в психологи иди. У тебя талант.

— Пошёл ты, — отозвался Фил.

Дана вдруг спрыгнула с подоконника и потянулась:

— Ладно, парни и дамы. Мне пора. У меня там... дела, катастрофически важные.

— К придурку своему? — прищурилась Лена.

— К какому именно? У меня их много, Лен. Ты уточняй.

— К тому, который пишет тебе каждые пять минут и спрашивает, где ты, — Лена кивнула на телефон в руке Даны, который как раз завибрировал.

— Он не придурок. Он... кандидат. Ладно, давайте, удачи вам там всем, не скучайте без меня, люблю, целую.

Лена вдруг повернулась к Филу:

— А ты куда? Домой?

Фил пожал плечами:

— Не знаю. Может, в зал, мяч погонять или там по району погуляю. А чё, со мной хочешь?

Лена хотела сказать что-то ещё, но передумала. Просто кивнула:

— Ну, удачи.

Фил кивнул в ответ и, оттолкнувшись от стены, пошёл в противоположную от выхода сторону — туда, где была раздевалка. Лена проводила его взглядом, но тут же одёрнула себя и снова уткнулась в телефон.

***

Макс остановился у двери с облупившейся табличкой «М», достал из-за уха сигарету и сунул в зубы. Зажигалка щёлкнула, но он не закурил — просто держал её в руке, глядя на огонёк.

— Ты идёшь? — Фил поравнялся с ним, закидывая рюкзак на плечо.

Макс пожал плечами:

— Щас. Докурю.

— Ты ещё даже не закурил, придурок.

Макс слабо усмехнулся уголком губ, щёлкнул зажигалкой ещё раз и всё-таки прикурил. Выпустил дым в потолок и прикрыл глаза.

Платон и Гена вышли последними. Щуцкий всё ещё что-то доказывал, яростно размахивая руками.

— Я тебе говорю, у меня с Яной шансы есть! Она просто стесняется! Так потихоньку к ней катить буду — и бац, она сама ко мне в постель прыгнет.

— Дрочер, — Платон остановился и положил руку ему на плечо. — У тебя с Яной шансов примерно столько же, сколько у меня попасть в сборную по футболу. То есть нихуя.

— Это почему?!

— Бля, Дрочер, сам догадайся. Если хочешь к ней катить, ты хотя бы пластинку смени, а то всё секс да секс.

Никита стоял на крыльце, прислонившись к стене, и курил. Рядом остановился Фил, тоже доставая сигарету.

— Огонь есть?

Рыжий молча протянул зажигалку. Фил прикурил, вернул. Несколько секунд они стояли в тишине, выпуская дым в серое небо.

— Слышь, Белов, — вдруг сказал Никита, не глядя на него. — Ты это... извини. За место. Ну, тогда.

— С хуя ли?

— Не знаю, — Никита пожал плечами. — Просто. День такой, знаешь, хуёво всё.

Фил хмыкнул, затянулся и выдохнул:

— Ладно. Проехали.

Они докурили молча. Потом Никита бросил бычок в урну, кивнул на прощание и пошёл в сторону своего района — туда, где его ждал вечно пьяный отец и мать с синяками. Фил проводил его взглядом, потом посмотрел на свои руки и тоже двинулся к остановке. Дома его никто не ждал: мать опять на сутках, а брат, скорее всего, ночует у своего друга. Остаётся только пустая квартира и счета, которые надо оплачивать.

***

Антон Ковалёв вышел из дверей центра с таким видом, будто только что подписал контракт века по футболу на огромную сумму. Солнце в Северном Чертаново в этот день работало как-то особенно усердно, заливая светом облупившиеся бордюры и пыльные листья тополей у входа в центр и припекая макушку мужчины. Во дворе было подозрительно тихо — только где-то вдалеке шумели проезжающие мимо автомобили.

Он одёрнул свою джинсовку, поправил ворот футболки и достал телефон. Антон встал так, чтобы вывеска «Центр для трудных подростков» попала в кадр за его спиной. Расправил плечи и натянул улыбку — с видом: «Да, я тут теперь волонтёр, благодетель, трудное, но важное дело, спасаю молодёжь».

Он повернулся чуть боком, чтобы свет падал лучше, — вторая фотка. Уже набирал текст для Stories: «Новый этап. Теперь я здесь работаю. Время исправлять ошибки прошлого...»

Щёлк. Третий кадр — посерьёзнее, взгляд вдаль. А после принялся выбирать лучшие фотографии для своей «идеальной» картинки.

— Ну, для «Инстаграма» сойдёт, — пробормотал он себе под нос, пролистывая фото. Карма, считай, уже чище. В принципе всё, как он и говорил Герману: «Поработаю с твоими отморозками месяцок, может, чуть больше — а потом меня любой клуб с руками и ногами оторвёт».

В эту же секунду тишину разорвал резкий и мерзкий звон стекла.

Сначала — хруст. Потом — нарастающий свист. А затем оглушительный БАХ, от которого Ковалёв инстинктивно присел, прикрывая голову руками, защищая самое ценное, что у него осталось.

Прямо на асфальт в трёх метрах от него рухнул унитаз. Фаянсовый, белый, с отбитым краем и чёрным ободком въевшейся грязи. Он разлетелся на десятки осколков, один из которых проскользил по асфальту и остановился у самого носка кроссовка Антона. В воздух поднялось облако белой пыли и ржавой воды из сифона.

Сверху, с третьего этажа, из разбитого окна торчали три головы.

Ковалёв поднял голову, и его лицо пошло красными пятнами. Он попытался успокоиться, потерев переносицу двумя пальцами с нажимом. Антон тяжело вдохнул, а после ткнул пальцем вверх и заорал:

— Твою мать!!! Вы из какой группы?! «А»?! «Б»?!

Три головы инстинктивно переглянулись между собой, периодически кивая друг другу.

Антон уже открыл рот, чтобы выдать ещё одну тираду про отчисление, полицию и пожизненный общественно-полезный труд, но тут Никита перегнулся через подоконник ещё сильнее:

— «А У Е», блять!!!

Макс, не теряя ни секунды, смачно харкнул вниз. Плевок описал дугу и шлёпнулся на асфальт рядом с остатками унитаза. А затем, словно по команде, все трое залились диким хохотом.

— Валим, валим, валим!!! — взвизгнул Гена, первым исчезая из проёма.

Макс хлопнул Никиту по плечу, и оба синхронно нырнули обратно в темноту коридора. Из разбитого окна доносился только удаляющийся топот ног и затихающий гогот.

Ковалёв остался стоять посреди двора. Было понятно одно — «чистка кармы» только что отложилась на неопределённый срок. И теперь вообще не понятно, получится ли вообще очистить своё имя с таким-то контингентом? Давайте говорить прямо — навряд ли.

Он медленно опустил взгляд на телефон. Экран показывал режим съёмки. Палец сам собой нажал на красную кнопку. Видео сохранилось, но какой от него смысл? Идти и показывать Герману, какие у него отбитые дети? Так он это и сам прекрасно знал.

Антон выдохнул, закрыл глаза и тихо подвёл итог:

— Пиздец.

***

Троица неслась по коридору третьего этажа, гогоча так, что эхо разлеталось по всем углам. Кроссовки скрипели по старому линолеуму, где-то впереди маячил поворот к лестнице.

Гена Дрочер бежал первым, размахивая руками, чуть ли не сбив проходящих мимо девчонок, и периодически оглядывался — не догоняет ли их разъярённый Ковалёв.

— Вы видели его рожу?! — заорал Гена, переходя на быстрый шаг, когда они отбежали на безопасное расстояние. — Вы видели?! Он думал, щас «симпотную фотку сделает», а тут — БАХ! Фаянс! Я не могу!

— Я думал, он там родит прямо на асфальт! — подхватил Никита. — Бля, пацаны, это было легендарно. В историю центра войдёт.

— Уже вошло, — хмыкнул Макс. — У меня на телефоне осталось. Ща выложу в инстик, прикиньте, сколько просмотров соберёт?

Гена резко выпрямился:

— Ты снял?!

— А ты нет?

Гена похлопал себя по карманам:

— Бля, я телефон в туалете оставил! На подоконнике!

— Ну всё, — развёл руками Никита. — Улика. Теперь тот мудак тебя найдёт, пробьёт, и тебя посадят. Лет на пять, а может, даже больше. Даже не подрочить, прикинь, Щуцкий?

— За унитаз?!

— За порчу казённого имущества, — ответил Никита. — И за нанесение морального вреда какому-то педику. Отягчающее.

— Думаешь, он не расскажет Герману? — Гена нервно оглянулся на дверь.

— Расскажет, — ответил Макс. — Но Герман нас не сдаст.

— Почему?

— Потому что ему нас сдавать — себе дороже. Бумаги писать, объяснительные... Он лучше сделает вид, что ничего не было.

***

Герман и Ковалёв шли по пустому коридору центра. Стены здесь были выкрашены в унылый больнично-зелёный цвет, кое-где облупившиеся, разрисованные маркером — матерные слова, кривые сердечки, чей-то ник с подписью «жду знакомств». Из-за двери спортивного зала доносился приглушённый гул голосов, смех и периодические выкрики.

Герман шагал уверенно, засунув руки в карманы брюк.

— Не ссы, Антох, — Герман хлопнул его по плечу. — Сейчас зайдём, я тебя детям представлю. Всё путём будет.

— Ага. Ты им ещё джорданы мои представь, раз такой щедрый. Бля, Герман, я сейчас зайду — они кипятком писать будут от счастья. Ты не понимаешь. Я для них — живая легенда. Они тебе и Олимпиаду выиграют, и чемпионат мира, если надо.

Герман ничего не ответил, только толкнул дверь спортзала.

Гул голосов ударил в уши сразу. Подростки сидели кто где: на стульях, на подоконниках, кто-то вообще развалился прямо на матах, свесив ноги.

— Так! Встали! Построились! Живо!

Зал на секунду замер, а потом взорвался многозначительным, протяжным гулом:

— О-о-о-о-о!

Яна, сидевшая ближе к проходу, прищурилась, разглядывая вошедшего:

— Это чё, тот самый?

— Кто — «тот самый»? — обернулся на голос Антон.

Яна пожала плечами:

— Ну. Футболист, который всё просрал.

— Я не «всё просрал». Я... временно переориентировал карьерные приоритеты.

Никита, сидевший чуть поодаль на лавке, вдруг подался вперёд, вглядываясь в лицо вошедшего:

— Реально... Это ж Ковалёв! Ни фига себе! — он даже привстал с места. — А ты чё тут забыл вообще? Тебя ж по телику показывали, а теперь чё, с нами нянчиться?

Не успел Антон ответить, как Лена уже выскользнула со своего места. В одной руке у неё был телефон, включённый на камеру. Она подошла почти вплотную к Ковалёву, нацелив объектив прямо ему в лицо:

— Короче, ребята, эксклюзивный контент! — она подмигнула в камеру телефона, а потом перевела взгляд на Антона. — Скажите... а вас тоже сюда на исправиловку отправили? Типа, по приговору суда? Общественные работы?

Ковалёв скрестил руки на груди. Он натянул улыбку и язвительно сказал:

— Нет. Я сам добровольно пришёл. Чтобы вам Олимпиаду выиграть. Представляешь? Альтруист я.

Никита перегнулся через спинку кресла и заорал:

— Ты чё, бухой, что ли?! Реально Ковалёв! Антоха! Капитан «Старта»!

Со скамейки раздался смех Даны:

— Олимпиаду? Ой, ну всё, пацаны, щас заживём. Дубай, телевидение, клубы. Я сейчас кончу от такого.

Антон, проигнорировав её, снова засвистел, перекрывая гул голосов. Свист эхом разлетелся по залу.

Платон сморщился, зажимая уши ладонями:

— Ой, не свисти, а! Оглохнуть можно! Заебал, серьёзно! Мы тебе чё, шестёрки твои?

Ковалёв резко оборвал свист и уставился на Платона.

— Хватит трындеть! Встаньте! Повторяю для особо одарённых: построились на разминку! — он ткнул пальцем в сторону Платона. — Ушастый, тебе чё, отдельное приглашение нужно? Письменное? С гербовой печатью?

Платон закатил глаза, но с места не сдвинулся. Зато Женя, сидевшая сбоку, спросила:

— Скажите... А вас на зоне опускали?

— Чего?!

— Ну. Я домой приду, батя первым делом спросит: «Ну чё, этого вашего футболиста там опустили или как?» Мне надо знать, чё отвечать.

Лена, всё ещё снимавшая видео, подошла ещё ближе, почти уткнувшись телефоном в лицо мужчине:

— Да, кстати! Расскажите! Это же самый интересный момент! В камеру, пожалуйста. Народ ждёт откровений. Как там, в местах не столь отдалённых? Петухи, параши, всё такое?

— Ладно. Пресс-конференцию с вопросами устроим потом, — стараясь перекричать гул. — А теперь — где тут у вас скакалки там, другие снаряды?

— В магазине! Чё, непонятно?

Никита пихнул Гену локтем в бок и сказал уже серьёзно, кивая в сторону двери:

— В тренерской. Туда иди, — он махнул рукой в конец коридора. — Вон дверь, видишь? Добро пожаловать.

Ковалёв кивнул и, бросив последний взгляд на хохочущую толпу, вышел из зала. Дверь в тренерскую и правда была в конце коридора — старая, с облупившейся краской.

Он вошёл внутрь. Маленькая комната: пара шкафчиков, скамейка, одинокое окно под потолком. Пахло пылью и старыми кроссовками. Антон бросил сумку на скамейку и огляделся в поисках выключателя.

— А где тут свет включать, блин? — пробормотал он себе под нос.

И в этот момент дверь за его спиной с грохотом захлопнулась. Снаружи раздался звук вставляемой в ручки швабры и дружный, истерический хохот.

Тренер рванулся к двери, дёрнул ручку — заперто.

— Эй! — он забарабанил кулаком по дереву. — Открывайте! Шутники хреновы!

С той стороны послышался голос Никиты:

— Сиди, легенда! Остынь пока! Мы тебя позже выпустим! Может быть!

Платон подхватил, прижавшись губами к щели:

— Походу, тебе второй срок дали, Антох!

В зале тем временем Лена выключила камеру на телефоне, сунула его в задний карман джинсов. Она кивнула остальным:

— Погнали, чё стоять.

Дана наконец отсмеялась и добавила:

— Антон, а если серьёзно... Ты ж теперь с нами, трудными, работаешь. Может, тебе самому к психологу сначала? Ну, после всего. ПТСР там, депрессия, принятие себя. Эдик у нас так себе, но хоть что-то.

Вся орава, гогоча и толкаясь, двинулась к выходу из зала. Макс шёл последним. Он не спеша достал из-за уха сигарету, сунул её в зубы и щёлкнул дешёвой зажигалкой. Затянулся, выпустил дым в сторону тренерской, откуда всё ещё доносились возмущённые крики Ковалёва и глухие удары в дверь.

— Досвидули, Антон, — сказал не оборачиваясь Макс. — Не скучай там.

Он вышел из зала последним и с оглушительным грохотом захлопнул за собой тяжёлую входную дверь.

В коридоре повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными матами Антона из-за запертой двери:

— Детский сад, ей-богу! Откройте, кому говорю! Герман! Герман, твою мать!

***

Герман шёл по коридору неторопливо, засунув руки в карманы. Он уже знал этот центр вдоль и поперёк — каждую трещину в стене, каждую облупившуюся краску, каждый запах. Знал и этих детей. Знал, что они только что что-то устроили — по их довольным рожам, когда они пробегали мимо него к выходу, было понятно сразу.

— Здравствуйте, Герман Алексеевич! — сбивчиво крикнула Дана, пробегая мимо директора.

— Так, группа «Б», я не понял, вы там чё устроили?

— Экскурс старому педику провели, ему понравилось, не переживайте! После двух лет тюрьмы здесь, считай, отель пять звёзд, даже не опускают никого, почти! — довольным басом окликнул Никита.

— Опять какую-то херню устроили, засранцы малолетние, — пробормотал он себе под нос и свернул к тренерской.

Подростки уже разбежались кто куда — гул голосов стих, только где-то вдалеке ещё слышался затихающий смех. У двери и правда торчала швабра, вставленная между ручками. Классика жанра. Герман хмыкнул, вытащил её и отбросил в сторону. Дверь распахнулась.

Он ожидал увидеть что угодно. Разъярённого Антона, который мечется по комнате и орёт матом. Антона, который пинает дверь и обещает всех уволить. Антона, который звонит в полицию или как минимум строчит гневное сообщение самому Юрскому.

Вместо этого Антон Ковалёв сидел на скамейке, откинувшись спиной к стене, закинув ногу на ногу, и с улыбкой смотрел в телефон. Его большой палец быстро летал по экрану — он явно кому-то писал. И, судя по выражению лица, писал он женщине.

— Антох? — Герман замер в дверях, всё ещё держась за ручку. — Ты... в порядке?

— Герман! Заходи, заходи! Смотри, бля!

Он развернул телефон экраном к Герману. Тот прищурился и шагнул ближе. Под фоткой — тысячи лайков, множество комментариев в духе «красавчик» и «респект», и один — от девушки с аватаркой, на которой были видны длинные светлые волосы, накачанные губы и глубокое декольте.

Комментарий гласил: «Антон, ты такой молодец! Работать с трудными детьми — это призвание! Ты герой!»

А ниже — её же сообщение в личку: «Привет! А ты сейчас в Москве? Может, пересечёмся на днях? Я тут недалеко от тебя живу».

Ковалёв ткнул пальцем в экран:

— Видал?! Видал, что пишет?! «Герой»! Я же говорил! Говорил тебе, Герман! Карма чистится! Прямо на глазах чистится!

Герман моргнул. Он перевёл взгляд с лица Ковалёва на швабру, которая всё ещё валялась у двери. Потом обратно на лицо воспитанника. Тот уже снова строчил ответ.

— Антон... — начал Герман. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — не отрываясь от телефона, ответил Ковалёв. — Смотри, я пишу: «Привет, Кристин! Да, я в Москве, работаю с подростками. Тяжело, конечно, но я справляюсь. Давай на днях кофе? Ну или сразу можем ко мне?» Как тебе? Это Кристина. Помнишь Кристину? С фитнеса? Я с ней два года назад в Сочи познакомился. Она тогда на меня ноль внимания. А сейчас — видишь? «Герой»! Сама написала.

Герман медленно опустился на скамейку рядом с Ковалёвым.

— Антох... — сказал он наконец. — Ты вообще в курсе, что произошло за последние полчаса?

— А что произошло? — Ковалёв на секунду оторвался от телефона.

— Тебя заперли в тренерской. Подростки, которых ты, блин, должен тренировать. Которых ты пришёл «спасать». Они тебя закрыли, подпёрли дверь шваброй и ушли ржать.

— И что? — Антон пожал плечами, снова утыкаясь в телефон. — Это дети, Герман. Дети играют. Я в их возрасте вообще машины угонял, если ты помнишь. А эти — дверь шваброй подпёрли. Мелочь. Зато посмотри, кто мне написал! — он пожал плечами и снова уткнулся в телефон, где Кристина прислала смайлик-сердечко.

— Мелочь?! — Герман аж поперхнулся. — Антон, они тебя не уважают! Они над тобой угорают! Они тебя заперли в подсобке, пока ты должен был вести у них занятие! Да они тебя и в хер не ставят!

— Ну и что? — Ковалёв наконец отложил телефон и посмотрел на Германа. — Герман, послушай меня внимательно. Подростки — это временно. Они вырастут, разъедутся, забудут этот центр как страшный сон. А Кристина... — он поднял палец, — Кристина — это перспектива. Долгосрочная.

— Какая перспектива? — спросил Герман.

— Жизненная, — ответил Ковалёв. — Ты не понимаешь. Я столько лет был «футболистом, который всё просрал». Для всех. Для прессы, для бывших друзей, для баб. А теперь я «наставник, который спасает молодёжь». Это меняет всё. Это меняет отношение. Это меняет... шансы на личном фронте.

— Антох... Тебе не кажется, что у тебя немного... приоритеты сместились?

— В смысле?

— В смысле. Тебя наняли работать с трудными подростками. Они тебя только что заперли в подсобке. Унитаз, блин, из окна выбросили. А ты сидишь и переписываешься с Кристиной из Сочи.

Он снова взял телефон и показал Герману экран. Кристина прислала ещё одно сообщение: «А ты изменился, Антош. Повзрослел. Это сексуально».

— «Повзрослел»! — Ковалёв ткнул пальцем в экран. — «Это сексуально»! Герман, ты понимаешь?! Из-за одной фотки на фоне облупившейся вывески она считает меня взрослым и сексуальным! А что будет, когда я выложу фотку с тренировки? С детьми? Мы же с ней сразу потрахаемся, Герман! А карапузы твои меня на руках носить будут.

— Они тебя на руках носить не будут, — заметил Герман.

— Будут! Куда они денутся! Я из них команду сделаю! Олимпийский резерв!

Ковалёв оторвался от телефона и посмотрел на Германа. Улыбка на его лице чуть погасла, но не ушла совсем.

— Я знаю, — сказал он тише. — Думаешь, я не понимаю? Я сам таким был, Герман. Меня самого из такого дерьма вытаскивали. Просто...

— Просто что?

— Просто я не знаю, как к ним подступиться, — признался тренер. — Они смотрят на меня и видят «футболиста, который всё просрал». И они правы. Я и есть тот, кто всё просрал. А теперь я должен их чему-то учить? Чему? Как просрать карьеру, сесть в тюрьму и потом делать селфи на фоне облупившейся вывески?

— Знаешь, что я тебе скажу, Антох? Ты прав. Они видят в тебе того, кто всё просрал. Но это не приговор. Это... точка отсчёта.

— В смысле?

— В смысле. Ты был там, где они сейчас. Ты знаешь, каково это — когда на тебе клеймо. Когда все считают тебя конченым. Когда ты сам в себя не веришь. Ты это прожил. Так, может, не надо строить из себя героя? Может, просто... будь собой? Со всем своим просранным прошлым?

Антон долго смотрел на Германа. Потом перевёл взгляд на телефон, где Кристина прислала ещё одно сердечко и вопрос про кофе.

— Быть собой, — повторил он медленно. — Это что, типа психологический совет?

— Типа того, — хмыкнул Герман. — Я тут с Эдиком работаю, нахватался. Слушай, Антох... — начал он медленно, поигрывая ключами в руке. — А я вот что хотел спросить.

— Ну? — Ковалёв всё ещё сидел на скамейке, лениво листая что-то в телефоне.

— Ты же тут... это самое... член-то свой к Мирославе катил?

— Чего?! Какой член? Какая Мирослава? Ты чё несёшь, Герман?!

Герман прошёл обратно и снова сел на скамейку напротив, закинув ногу на ногу. Антон закрыл лицо ладонями и глухо застонал:

— Ну... — протянул он, отводя взгляд. — Ну спросил. И что? Просто интересно стало. Она... ну... выделяется. — Он на секунду замялся. — Ладно, да! Ну понравилась мне женщина. Я что, не человек? Мне нельзя? У меня бабы два года не было.

— Можно, — пожал плечами Герман. — Только ты, Антох, вчера с Мирославой выяснял что-то, а сегодня уже к Свете из Сочи свои достоинства катишь.

— Я не качу! Во-первых, это Кристина, а Мирослава... — взвился Ковалёв. — Ей я просто... интересуюсь! Как коллега! Мы в одном центре работаем, имею право знать, кто со мной работает!

— Ага, — кивнул Герман. — «Коллега». Поэтому ты вчера спросил, какой у неё размер груди.

— Я не спрашивал про грудь!!!

— Спрашивал. Ты сказал: «Герман, а какая у неё... ну... фигура?» Я ответил: «Красивая». А ты: «А конкретнее?»

— Слушай, — сказал наконец Антон, подняв голову. — А что ты про неё вообще знаешь? Ну, кроме того, что я вчера спрашивал?

— Ну не знаю, Бродского вроде читает, Цветаеву там. Че ещё любят учителя литературы?

— Бродского? — оживился тренер. — Это который...

— Поэт, — перебил Герман. — Нобелевский лауреат. Не прикидывайся, что ты его читал.

— Я... смотрел фильм про него. Документальный. На уроке литературы в школе! Почти до конца.

— Почти?

— Уснул.

— Антох, совет. Хочешь произвести впечатление на Мирославу — будь собой. Только... чуть менее собой. Ну, знаешь, версией себя, которая не спрашивает про размер груди и не хвастается, что забил решающий гол.

— А что тогда спрашивать? — растерянно спросил он.

— Спроси, что она читает. Спроси, почему Бродский. Спроси, что ей нравится в её работе. И главное — слушай ответ. Не перебивай. Не шути про футбол. Не упоминай, что у тебя член огромный.

— Я не собирался!

— Собирался. Ты всегда собираешься. Это твоя коронная тема.

— Ладно, — вздохнул он. — Попробую без члена. — Герман! — окликнул он друга в коридоре. — А Бродский — он че, реально Нобелевский лауреат?

— Реально.

— А за что?

— За стихи, Антох. За стихи.

Ковалёв замолчал, переваривая информацию. Потом пробормотал себе под нос:

— Стихи... Ну, стихи — это не футбол. Но тоже ничего. Может, разберусь. Там же ничего сложного такого, че там... «Я помню чудное мгновенье:  Передо мной явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты». Даже вот, со школы что-то помню. Это же этот, как его... Тургенев, во!

Антон расправил плечи и попытался придать лицу более интеллигентное выражение.

— Герман, — шепнул он. — А как выглядит интеллигентное лицо?

— Не твоё, — ответил Герман, не сбавляя шага.

— Понял. Буду работать над этим. Ну а ты вообще как думаешь, у меня ну типа шансы с ней есть? Ну там секс, всё остальное?

— Антох, — сказал он тихо. — Давай лучше ты это, напиши своей Кристине. Может, и правда, хоть что-то хорошее из этого дня выйдет. А с Миркой... ну оно тебе не надо.

Ковалёв слабо улыбнулся и снова взял телефон. Набрал ответ: «Кристин, давай завтра? Я сегодня ещё с детьми занимаюсь. Они без меня не могут».

— Слушай, Герман... — сказал он, не открывая глаз.

— Чего?

— А дети-то реально без меня не могут?

Герман хмыкнул, встал и направился к двери. На пороге обернулся:

— Не знаю, Антох. Но ты им хотя бы попробуй это доказать. Без «Инстаграма». Без Кристины. Просто... попробуй.

Телефон снова пиликнул. Он открыл глаза, глянул на экран. Кристина спрашивала, во сколько завтра.

Он написал: «В семь. У центра» — и выключил телефон.

В коридоре было тихо. Только где-то далеко, на первом этаже, хлопнула входная дверь — последние подростки разошлись по домам.

***

Квартира Ковалёва была не просто хорошей — она была вызывающе крутой. Панорамные окна во всю стену, из которых открывался вид на ночную Москву — огни, высотки, где-то вдалеке сияла подсветка Москва-Сити. Диван — огромный, угловой, обтянутый серым велюром, на котором можно было утонуть. На стенах — пара абстрактных картин, купленных у какого-то модного художника, чьё имя Антон забыл сразу после покупки. Кухня-гостиная с барной стойкой и встроенной техникой, которой он почти не пользовался, потому что готовить не умел. В углу — стойка с виниловым проигрывателем и коллекцией пластинок, купленных для антуража.

Всё это осталось с тех времён, когда он был «подающим надежды», когда контракты сыпались один за другим, а деньги казались бесконечными.

Ковалёв сидел на диване, откинувшись на подушки, и лениво тянул кальян. Рядом на стеклянном журнальном столике стоял сам кальян — матовый чёрный, с длинным шлангом и чашей, полной тлеющего угля. В колбе булькала вода, подкрашенная чем-то мятным. Дым выходил густой, ароматный — смесь винограда и мяты. Он медленно выпустил клуб дыма в потолок, наблюдая, как тот расползается и тает в полумраке комнаты.

В голове крутился сегодняшний день: актовый зал, рожи этих малолетних упырей, их смех, колкие шутки. «Футболист, который всё просрал». «Вас на зоне опускали?» Тренерская, запертая шваброй снаружи.

— Блин, тупые подростки, — сказал Ковалёв вслух и снова затянулся.

Кальян булькнул. Дым заполнил лёгкие — прохладный, с лёгкой сладостью. Он задержал дыхание, потом медленно выдохнул в сторону панорамного окна. За стеклом перемигивались огни Москвы. Где-то там, в этих бетонных коробках, жили его подопечные. Фил — в тесной квартирке с матерью, которая еле сводит концы с концами. Никита — с отцом-алкоголиком. Яна — с матерью и чужим отчимом. И почему-то от этой мысли стало не по себе.

Ковалёв потянулся за телефоном, открыл заметки. Он затянулся ещё раз и начал рассуждать вслух — сам с собой, как часто делал, когда оставался один в этой огромной, слишком тихой квартире:

— Что мы имеем? Имеем группу подростков, которые послали меня на хер с первой секунды. Имеем Эдика, который со своей психологией выглядит как клоун. Имеем Германа, который только ржёт надо мной и советует «быть собой». Быть собой. Имеем Мирославу... ну, в смысле не имеем, но хотелось бы иметь.

Он усмехнулся и выпустил клуб дыма.

— Быть собой — это что? Показать им эту квартиру? Рассказать, как я просрал карьеру? Как сидел? Как меня теперь даже Кристина из Сочи считает «героем» только потому, что я фотку на фоне облезлой вывески выложил?

Кальян снова булькнул. Антон посмотрел на чашу — уголь почти прогорел. Он лениво перевернул его щипцами и снова откинулся на подушки.

Мысли текли медленно, тягуче, как дым. Что он знал о трудных подростках? Что они дикие. Что они не уважают взрослых — и правильно делают, взрослые их только подводили. Что у каждого за плечами — такое, от чего нормальный человек поседеет раньше времени.

Что он мог им дать? Футбол? Они и так неплохо гоняли мяч, когда хотели. Дисциплину? Плевать. Нравоучения? Его самого от них тошнило. Как себе бабу найти — так у него тоже с ними всё ужасно.

— Нужно что-то... неформальное, — пробормотал он, глядя в потолок. — Что-то, что покажет им — я не взрослый угрюмый мужик, я... такой же. Ну, почти такой же.

Он вспомнил свою юность. Детский дом. Старшаки, которые его гнобили. Как он пытался к ним подмазаться. Что тогда сработало?

— Бухло, — сказал он вслух. — Точно. Бухло.

Он вскочил с дивана и заходил по комнате — от панорамного окна до барной стойки и обратно. Босые ноги утопали в мягком ковре. Мысль разрасталась, обрастала деталями.

— Не просто бухло, — рассуждал он, размахивая мундштуком кальяна. — А культурно. Цивилизованно. Как взрослые люди. Ящик пива, всякой гадости. Сядем в актовом зале, когда никого нет. Поговорим. Без этих... «Я-высказываний». Без Эдика с его саванной. Просто по-человечески.

Он остановился у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

— Они ж подростки, — сказал он своему отражению. — Им что надо? Чтобы к ним относились как к взрослым. Чтобы с ними говорили на равных. А что говорит «на равных» лучше, чем совместная бутылка пива? Ничего.

Он вернулся на диван, схватил телефон и начал набирать список. Пальцы летали по экрану.

Он перечитал список и остался доволен. Подростки оценят. Они увидят, что Ковалёв — не просто бывший футболист-неудачник, который проебал в своей жизни всё, что можно. Он — свой. Он понимает, он угощает нормальным пивом, а не дешёвой бодягой.

— А если Герман узнает? — вдруг спросил он своё отражение.

Представил лицо Германа: «Антох, ты охренел? Ты мне решил детей споить?!»

— Не узнает, — решил Ковалёв. — Всё будет тихо. Культурно. Мы просто посидим, поговорим. Никто не напьётся. Я прослежу.

Он затянулся в последний раз, выпустил дым и отложил мундштук. Уголь в чаше почти потух, вода в колбе перестала булькать. В квартире стало совсем тихо — только слышно, как где-то внизу, на улице, проехала машина, и звук отразился от стен высоток.

Телефон пиликнул. Ковалёв лениво глянул на экран. Кристина из Сочи прислала сообщение: «Антош, а ты правда работаешь с трудными подростками? Это так мило! Расскажи подробнее! Ты вообще красавчик!»

Он улыбнулся, набрал: «Завтра, Кристин. Завтра у меня важный день. Потом всё расскажу» — и бросил телефон на подушку.

Вот только он ещё не знал, что в реальности всё пойдёт совсем не по плану. А пока — Москва за окном перемигивалась огнями, кальян остывал, а Ковалёв спал на своём огромном велюровом диване.