Глава 2. "Новенький"

Ковалёв был, конечно, не очень готов к такому «добродушному» приёму.

— Ладно, если с девчулей не получилось, придётся идти искать Германа. Он вроде как ребёнку что-то типа экскурсии проводит.

А Алексеич в то же время встречал нового воспитанника своего центра. Идя по коридору, мужчина разговаривал с парнем, который тоже по веской причине, чтобы не загреметь в ментуру, пришёл сюда, в центр.

— Смотри, Филипп. Здесь у нас учебные классы. Можно делать уроки. Внизу — спортзал. Там будешь тренироваться. А здесь... — он остановился у одной из дверей, — кабинет ОБЖ.

Фил не успел ничего спросить. Из-за двери донёсся голос преподавателя:

— Да вы хоть что-то с прошлого урока помните?! Я вас спрашиваю! Куда смотрите?!

Фил удивлённо поднял брови. А Герман даже не моргнул. Дверь резко открылась. На пороге стоял преподаватель — маленький, лысеющий, с красным лицом и указкой в руке мужчина. Увидев Германа, он мгновенно опешил.

— Ой... Здравствуйте, Герман Алексеевич, — сбивчиво затараторил он. — Я не знал, что вы... мы тут просто...

Юрский лишь спокойно кивнул в ответ. Преподаватель испуганно оглянулся на класс, потом снова на Германа — и быстро закрыл дверь. Изнутри доносилось приглушённое: «На чём мы там остановились?»

Хлопок. И Фил проводил дверь равнодушным взглядом. А потом опять заострил своё внимание на директоре.

— Так, продолжим, — шёл дальше, не оборачиваясь. — Здесь каждый будний день с шестнадцати до девятнадцати ты должен присутствовать в центре. Отвечать на занятиях, выполнять задания и нести дежурство.

— Дежурство? Полы мыть, типа? — нехотя уточнил парень.

— Полы, классы, двор. И унитазы, если провинишься.

На это брюнет лишь скривился, но промолчал. Они проходили мимо двери с табличкой «М».

— Это туалет, — проговорил невзначай, кивая на дверь, не останавливаясь, Герман. Из-за двери начали доноситься характерные звуки: громкие стоны, ритмичные шлепки, приглушённый женский смех. Фил перевёл взгляд на Германа. Тот даже не поворачивал головы. Для всех это была уже некая обыденность. Как вдруг новенький съязвил:

— Походу, чей-то траходром.

— Не чей-то, а общественный. В общем, так: приходишь, отмечаешься у меня, — сказал он, смотря в упор на парня.

— А если не приду?

— Три пропуска без уважительной причины — сообщаем в полицию. И пойдёшь ты, сухарики на зону сушить.

— А, то есть два раза пропустить можно? Ну, чисто теоретически?

Герман не ответил. Мужчина посмотрел поверх головы Фила, в сторону столовой. По коридору шла Мирослава — молодая женщина в светлом пиджаке, с папкой в руках.

— Мирослава, в туалете Иванова и Казарян. Через пять минут ко мне в кабинет.

Та даже не удивилась. Просто коротко кивнула — и свернула к двери с табличкой «М». В то же время Герман Алексеевич повернулся к воспитаннику и сказал:

— Всё, вроде всё рассказал и показал. Так, ещё Белов, смотри мне: велики не угонять. Вести себя прилично, культурно.

— Так я и не угонял, — усмехнулся он, поправляя сумку на плече. — Так, опыты ставил над велосипедными замками. Чисто научный интерес.

— Я тебе набор «Юный химик» куплю, чтобы в тюрьме над тобой никто опыты не поставил. Всё, хватит о плохом. Идём на твой первый предмет — психология.

— Зачем мне психология? Я же не какой-то конченный.

— В этом можно и поспорить, Филипп. Ладно, пошли скорее, а то всё пропустишь.

— Кто его ведёт-то, хотя бы?

— Эдуард Валентинович, отличный педагог и психолог. Настоящий профи.

— М-гм... Эдуард Валентинович... Так либо лохов, у которых ничего в жизни не получилось, либо педофилов зовут, а ну ещё и педиков тоже.

Они подошли к двери в аудиторию, и мужчина проговорил:

— Вот сейчас и узнаешь, к какому из вариантов он относится. Вот твоя группа. «Б».

Фил взглянул на дверь. На мутное стекло, за которым еле угадываются силуэты. Герман положил руку Белову на плечо:

— С ними ты и будешь всегда заниматься бок о бок. Всё время. И психология, и всё остальное. Вместе.

— Ага, я че, с этими фриками заниматься должен? Они же конченные, — съязвил он в ответ, но Герман Алексеевич проигнорировал того.

— Удачи, Белов. Она тебе понадобится.

И, проводив наконец-то парня за дверь, мужчина поправил очки и тяжко вздохнул:

— Ещё один остряк... Господи, дай сил.

***

Коридоры здесь — отдельный вид пыточной. Длинные, метров по сто, с грязно-белой плиткой на стенах, которая местами отошла и дышит сквозняком. Пол — выскобленный бетон, на котором слышен каждый шаг, каждая капля, упавшая с крана в туалете. Лампы дневного света моргают через раз: две горят, третья — нет, четвёртая издаёт противный гул. На стенах — следы жизни: исчерканная краска, царапины от ключей, надпись «Фокина шалава». Один из радиаторов отопления вечно течёт, под ним — ведро, которое педагоги забывают выносить.

Коридоры никогда не пустуют. Даже во время занятий здесь кто-то есть: парочка в нише у пожарного выхода, курильщик у форточки, просто девчонка, которая прогуливает занятия одна. Из-за угла вышел Ковалёв. Он остановился напротив Германа, прислонился плечом к стене.

— Гер, а девчуля там, с распущенными волосами, кучерявая, глаза серые, злая такая... она у тебя кем работает?

Герман даже бровью не повёл, смотря дальше в свои отчёты. Он прекрасно знал, что сейчас начнётся.

— Вижу, ты уже познакомился с персоналом. Илларионова Мирослава Олеговна. Литературу ведёт. Классика у ребят: Достоевский, Толстой, Тургенев.

— А, русичка, значит. Я же говорю — злая. Таких уважаю.

— А она тебя не уважает, — перебил его Герман.

— Мне вот просто, Гер, интересно. Мы с ней в одном детдоме росли, помнишь? Она за мной хвостиком бегала. Записочки передавала. Илларионова, странно. Я её ещё Вознесенской помню.

— Это было двадцать лет назад, Антон. Ты с тех пор успел и карьеру сделать, и её просрать, и в тюрьме побывать. А она — выучилась, работает, детей учит. Мирослава тебя ненавидит. Ты ей в детдоме, говорят, сердце разбил. А теперь хочешь донышко пробить?

— Было дело. Молодой был, дурак. А теперь я, блин, перевоспитался. Волонтёр года.

— Волонтёр года, который хочет переспать с учительницей литературы в первый же рабочий день. Классика.

— А что такого? Она — женщина. Я — мужик. Химия, все дела.

— Химия, Антон, это когда ты детей тренировать будешь. А то, что у тебя в штанах, — биология. И её мы оставим за порогом центра. Понял? Антон, даже не думай.

— О чём? — удивился он.

— О том. Даже не думай мне Мирославу трахать. Забудь. Она не из твоей оперы.

— Гер, ты чего? Я ничего такого. Просто спросил. Коллега всё-таки.

— Я тебя знаю, Коваль. Ты когда начинаешь «просто спрашивать» — это значит, через неделю она уже у тебя в подсобке стоять будет в чём мать родила.

— Ты меня прямо как ребёнка стыдишь, аж неприятно на душе. Я вообще-то взрослый мужик.

— Взрослый мужик, который в тюрьме два года сидел за то, что не смог сдержать кулаки. А теперь хочешь за Мирославу взяться. Нет, Антон. Она — хорошая. Ты — нет. Пока.

— Ладно, понял. Не лезу. А ты вообще, Гер, за всех своих баб переживаешь? Или только за Мирославу?

— Только за тех, кого ты можешь потенциально испортить. А это — весь женский персонал.

— Ясно, начальник. Не понял только, почему ты так за неё трясёшься. Она тебе кто? Любовница?

— Она — хороший педагог. Дети её любят. Я её сюда полгода уговаривал прийти. Если ты своим хамством её распугаешь — я тебя лично с лестницы спущу. Ты понял?

— Понял, понял. Не ссы, Алексеич. Контролирую себя, всё пучком.

— Да ты себя вообще никогда не контролировал. За тебя это делали судьи.

— Ну, че ты сразу начинаешь, будто я озабоченный какой-то. Не кипятись. Я, между прочим, человек умный, культурный, классику тоже читал.

— «Муму» не считается, Ковалёв.

— А я про «Анну Каренину». Там баба с поездом — это сильно. Я сам чуть под колёса не бросился, когда узнал, что контракт разорвали. Ладно, проехали. Ты мне лучше скажи — она замужем?

— А тебе какая разница?

— Да просто интересно. Коллеги всё-таки.

— Была замужем. Развелась.

— Понятно. Значит, русичка в свободном плавании...

— Господи, за что мне это... Ты хоть на новенького посмотрел? На Фила?

— А чего на него смотреть? Обычный задрот. Руки из жопы. Будет мне мяч членом толкать.

— Не говори. Он умный, хитрый. С таким держать ухо востро.

— Да понял я, понял. Ты мне уже сто раз сказал. Дети — цветы жизни. Несчастные, конченные цветы, которые травку курят и в туалете друг друга... ну ты понял.

— Ох, Антон. Ладно, пока готовься к физкультуре. Покажи этим «цветочкам», как мяч пинать, через скакалку прыгать, пресс качать. Если не разучился, конечно.

— Не разучился, начальник. Я и в камере тренировался.

— Иди уже.

— А Мирослава когда литературу ведёт?

— Антон. Я серьёзно. Даже не думай. Руки оторву. И не только руки, а ещё и то, чем ты сейчас активно думаешь.

— Молчу, молчу. Русичка — дело святое. Не трону.

***

Актовый зал встретил Фила запахом хлорки, дешёвого освежителя воздуха, сигарет вперемешку со сладкими девчачьими духами и пыльных кулис. Это даже центром назвать язык не поворачивался — скорее, отстойником перед взрослой зоной. Ряды кресел, обитых дерматином, поднимались вверх амфитеатром. Пониже, около первого ряда кресел, мялся рыжеватый мужчина лет тридцати с небольшим, в джинсах и рубашке поло.

Эдик широко улыбнулся, разведя руки:

— И это поможет снять вашу защитную скорлупу. Привет. А ты, кажется, Филипп, да? Добро пожаловать в наше содружество единомышленников. Проходи.

Фил замер у двери, окинув взглядом зал. На задних рядах сидела блондинка. Она даже не подняла головы от ногтей, покрытых облупившимся розовым гель-лаком, лишь только рисовала что-то в своём блокноте. А через два ряда от неё, закинув ноги в стоптанных конверсах на спинку переднего кресла, сидела вторая девчонка — с копной вьющихся тёмных волос, собранных в небрежный пучок. Она лениво крутила в пальцах пустую пачку из-под сигарет и вообще не слушала, что там вещает психолог.

Фил хмыкнул себе под нос, вспоминая свой разговор с Германом Алексеевичем о его психологе:

— Понятно. Лох.

Эдик на секунду запнулся, но тут же взял себя в руки:

— Проходи, выбирай любое место. Здесь у нас территория свободы.

В ту же секунду со стороны Платона, развалившегося в кресле, прилетела пустая пластиковая бутылка. Она с мерзким грохотом и свистом пролетела через весь зал, чиркнула по спинке кресла на первом ряду и с грохотом упала на сцену.

— Прости, брат, — лениво бросил Платон. — Рука дрогнула.

Психолог нервно сглотнул, но кивнул:

— Атмосфера взаимопонимания... И ты, Филипп, сразу подключайся. Мы играем в одну увлекательную игру. Называется: «Какое я животное». Видишь, у нас уже есть... обезьяна.

Он указал на Макса. Тот, чтобы повеселиться, считая, что на занятиях психологии слишком уж душно и скучно, изображал орангутанга: издал гортанный вопль «У-у-у! А-а-а!», пробежался прямо по спинкам кресел первого ряда. Дерматин прогнулся под кроссовками. Макс шлёпнулся на своё место и уткнулся в телефон.

— Очень хорошо. Присядь, — выдохнул Эдуард Валентинович. — Суть игры такова: ты говоришь, кто ты, а я рисую твой психологический портрет. Ну, вот, например, Женя.

Женя, сидевшая на соседнем ряду в телефоне, возмутилась.

— Че сразу я-то?

— Ну просто назови животное.

Женя вздохнула, складывая телефон в карман толстовки:

— Ну... черепаха.

— Отлично! Черепаха! — Эдик хлопнул в ладоши. — Это значит, что ты нетороплива в принятии решений и часто закрываешься от людей в свой панцирь.

С заднего ряда раздался гнусавый смех Гены Дрочера.

— Панцирь размера XXL! Тонировка, мля, полная!

— Рот завалил, клоун!

Макс, не отрываясь от переписки в телефоне, добавил:

— Гена, она щас как сядет на тебя — и всё, даже не собрать будет, прикинь, какая смерть эпичная.

Мужчина поспешил разрядить обстановку:

— Полемика, ребят! Полемика — это... это здорово.

В этот момент Платон вдруг оживился. Он развернулся всем корпусом назад и ткнул пальцем в сторону Даны.

— Эдик, погоди. Я знаю, какое животное вот эта, — он мотнул подбородком в сторону девчонки. — Крольчиха. Ну а чё? Трахается вечно со всеми подряд. Постоянно в поиске. Любвеобильная ты наша, — он сделал паузу и добавил: — И плодовитая.

— Платоша, — ласково зазвучал голос Даны, — ты так интересуешься, с кем я трахаюсь... Может, просто бесит, что тебя в этом списке нет и никогда не будет?

— Да больно надо. Обойдусь.

— Конечно, обойдёшься, — Дана откинулась обратно в кресло, закидывая ногу на ногу. — Ты и так счастлив. С бабушкиной пенсией и криминальным талантом. Мечта, а не мужик.

Эдик нервно кашлянул в кулак и поспешил вернуть контроль над группой.

— Ладно, хорошо. Продолжаем. Филипп, так-с, подумай. Какое ты животное?

Фил качнулся на пятках, сунул руки в карман толстовки. Взгляд на секунду задержался на Лене, которая теперь смотрела на него с любопытством. Он отвёл глаза и уставился прямо на преподавателя.

— Слон.

— Отлично! Слон! — Эдик оживился, чувствуя, что поймал волну. — Ребята, что мы знаем о слонах? Это самое большое и сильное животное. Филипп, ты подсознательно пытаешься быть выше других, верно? Это проявление внутреннего стержня, желания защититься через доминирование, или, возможно, компенсация...

— Да нет. Просто у меня член огромный.

Эдуард Валентинович стушевался, его уши покраснели:

— Да... да, шутки, ребят, это прям здорово. Это прям... лол. Это очень хорошо. Так, двигаемся дальше...

В этот момент дверь за спиной Фила хлопнула. В проходе стоял Никита. От него разило табачным дымом. Он демонстративно застёгивал ширинку.

— Эдик, я пописать и покурить сходил. Ты ж просил делиться новостями.

Мужчина нервно поправил ворот рубашки.

— Никит... когда я говорил, что мы должны делиться, я не совсем это имел в виду. Но мы ценим твою искренность. Присаживайся.

Никита лишь возмутился:

— Ну тогда ты говори понятнее.

Он подошёл к первому ряду, где Фил занял место рядом с Леной. Тень Никиты нависла над новичком.

— Слышь, задрот, это моё место, — возмутился Бойко. — Фокина, скажи ему.

Фил даже не обернулся. Он смотрел вперёд, на сцену.

— Теперь моё.

Никита наклонился ниже, дыша в затылок Филу.

— Ты чё, бесстрашный, рамсы попутал?

— А ты чё, учёт какой-то ведёшь, кто куда сел? — спросил Фил. — Тетрадочку заведи.

Никита втянул воздух, а пальцы сжались в кулак.

— Ребята! — Эдик сорвался с места и быстрой походкой заспешил по проходу между рядами. — Спокойно! Я... мне не хотелось бы обращаться к администрации. Давайте сохраним наш саванный микроклимат.

Никита, сверля Фила взглядом, сплюнул на пол и, матерясь себе под нос («Да пошёл ты, ссыкун...»), полез на задний ряд.

Фил усмехнулся и уже собрался сесть обратно на насиженное место, как вдруг его встретила неожиданная преграда. Лена вытянула свои длинные ноги в сетчатых колготках прямо на соседнее сиденье. Она даже не посмотрела на него, поправляя чёлку:

— Занято.

Фил перепрыгнул через её ноги и плюхнулся на соседнее место, громко двигая откидное сиденье вперёд. Сбоку раздался тихий смешок. Фил повернул голову — через проход от него сидела Дана. Она перегнулась через подлокотник своего кресла:

— Не ссы. К Никите просто подход нужен. Он парень-то нормальный, просто... ну с характером таким. А Ленка — она тоже норм, просто тебе с ней поближе познакомиться надо.

Эдик, вернувшись на сцену, вытер платком лоб и натянуто улыбнулся.

— Ну что, вот снова мир в нашей саванне. А теперь, может, продолжим? Кто у нас следующий?..

Фил слушал вполуха. Он чувствовал спиной ненависть Никиты, а где-то сзади — внимательный взгляд Лены.

— Ребята! Ребята, внимание! Я вижу, что у нас в группе нарастают конфликты, и считаю, что это нужно решить, чтобы мы жили дружно и счастливо вместе. Давайте лучше мы поговорим о том, как экологично выражать свои эмоции! Это очень важно для построения здоровых отношений! — Эдуард Валентинович обвёл зал взглядом, полным надежды.

Надежда таяла с каждой секундой.

Лена сидела, закинув ногу на ногу, и сосредоточенно пилила ногти. На коленях у неё лежал телефон с включённой фронталкой. Дана пристроилась слева, развалившись в кресле и закинув ноги на подлокотник сиденья подруги. В одной руке — телефон, в котором она переписывалась с кем-то в инсте. Девушка периодически хмыкала, читая сообщения, и отправляла голосовые, даже не стесняясь.

Дана вдруг недовольно цокнула, глядя в телефон, и толкнула Лену локтем:

— Фак, Ленка, глянь, чё этот мудак пишет. — Лена оторвалась от ногтей и заглянула в телефон подруги: — «Дана, привет. Ну... это, короче, я всё обдумал, сорянчик за вчера. Там потусили с пацанами на гаражах, бухнули немножко, ты же знаешь, с той не по-серьёзному было. Я тебя люблю. Так что не ломайся, че там. Может, после центра твоего ко мне поедем?»

Блондинка взглянула на подругу и заговорила:

— Боже, он че, серьёзно, или угорает? То есть вчера он сосался с этой... ну, как там её... Настя... Лера... не помню, в общем. А сегодня такое пишет? Пиздец, он больной, конечно. Как ты с ним вообще встречалась?

— Дана, может быть, ты хочешь поделиться с группой? — Эдуард предпринял отчаянную попытку.

— Не, Эдик, я щас занята. У меня там... терапия личного характера, — добавила Дана.

И снова уткнулась в телефон. Платон, не отрываясь от телефонной игры, смеясь, подметил:

— У неё там очередной ебырь. Пятый за неделю. Или шестой? Я со счёта сбился. Дан, слушай, может, ты с тем парнем переспишь, ну из параллельной группы? Он мне, глядишь, и травку крутую подгонит.

— Платонов, молча завидуй. Если у тебя так мало внимания со стороны мужского пола, раз моих парней ревнуешь, то могу поделиться одним, чтобы скучно не было.

— Кстати, о парнях, — Лена отложила пилочку и повернулась к Яне. — Ян, как у тебя вообще? Ты какая-то тихая последние дни. Всё норм?

— Да нормально. Просто... дома опять. Мать с отчимом орут. Ничего нового. В принципе, всё то же, что и всегда.

— Держись, Ян, — тихо сказала Женя.

— Мы с тобой. — Ага, — подхватила Дана, не отрываясь от переписки. — Если чё — говори. Мы этим твоим устроим. У меня фантазия богатая. Сама знаешь, чувство юмора такое — искромётное, в буквальном смысле.

Яна слабо улыбнулась:

— Спасибо, девчонки. Но думаю, с предками сама как-нибудь разобраться смогу.

Фил сидел, откинувшись на спинку кресла, и крутил в пальцах телефон. Он смотрел в одну точку перед собой с выражением лица человека, который думает о чём угодно, кроме «экологичного выражения эмоций». Его мысли явно были где-то далеко: может, о том, где достать денег, может, о матери, может, о том, как бы свалить отсюда побыстрее.

Никита сидел, широко расставив ноги, и демонстративно ковырялся сигаретой в зубах. Его взгляд был прикован к затылку Фила. Он прожигал его глазами, словно пытался испепелить на месте. Рядом к нему подсел Макс, как всегда, уткнулся в телефон и, кажется, вообще не замечал происходящего вокруг. Он изредка поднимал голову, только чтобы бросить короткую фразу в общий гул.

Эдик сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Так! Давайте попробуем упражнение! Оно называется «Я-высказывание». Мы учимся говорить о своих чувствах, не обвиняя другого. Например: «Я чувствую раздражение, когда меня не слушают, потому что...»

— Я чувствую жёсткое раздражение, когда какой-то пидр занимает моё место, — перебил его Никита, глядя прямо на затылок Фила.

Фил медленно, не оборачиваясь, поднял средний палец.

— О! Вот! — Эдик всплеснул руками. — Это как раз то, о чём я говорю! Конфликт! Филипп, Никита, давайте разберём эту ситуацию! Филипп, почему ты показал этот жест? Что ты почувствовал?

Фил нехотя повернул голову:

— Я почувствовал, что он заебал.

— Ага! — психолог чуть не подпрыгнул от радости. — Это чувство! А давай попробуем перевести его в экологичное русло! Скажи: «Никита, я чувствую раздражение, когда ты комментируешь мои действия, потому что...»

— Потому что он — мудила, — закончил Фил.

Платон, сидя и щёлкая зажигалкой, добавил:

— Эдик, хорош эту херню разводить. Дай нам просто посидеть спокойно. Мы тебе не мешаем, ты нам не мешаешь. Идеальная экология.

— Ребята, но ведь это групповое занятие! Мы должны взаимодействовать! Давайте хотя бы попробуем обсудить, что каждый из вас чувствует прямо сейчас! Дана!

Дана вздохнула, отложила телефон и сложила руки на груди:

— Хорошо, Эдик. Постараюсь выразиться более «экологично». Я чувствую... лёгкое раздражение от того, что меня отвлекают от важной переписки. Всё? Я могу продолжать?

— Это не совсем то, что я имел в виду... Максим! Может, ты хочешь что-то сказать группе? Поделиться?

Макс медленно поднял глаза от телефона.

— У меня на телефоне два процента осталось. Чувствую то, что ещё полчаса придётся слушать херню про «экологию взаимопонимания».

Яна вдруг повернулась от окна и заговорила, так как уже самой надоело слушать жалкие попытки Эдика их успокоить и помирить.

— Эдик, может, просто кино включим? Вон проектор висит, который Герман Алексеевич для комиссии покупал. А ты пока отдохнёшь. Выглядишь заёбанным.

— Кино! — заорал Гена. — Да! Давайте кино! Ужастик! Нет... не ужастик... Может быть, боевик? О, да-да-да! «Трансформеры» с Меган Фокс, она такая прям... прям горячая!

— Ты себе милфу найти решил, Ген? Сколько ей там? Тридцать три? Бля, сомневаюсь, что она на тебя поведётся. Она даже Колсон Бейкеру не дала, а тут думаешь, увидит тебя, дрочера, и сразу же в постель прыгнет? — смеясь над другом, спросил Платон.

— «О, Дрочер, ты такой сексуальный и горячий, давай же скорее потрахаемся прямо через стенку от родителей», — писклявым голосом затараторил Егор.

— Ну давайте тогда порнуху, раз смотреть больше нечего... — хмыкнул Гена.

— Фу, Дрочер, — Дана кинула в него пустой пачкой сигарет. — У тебя одно на уме.

— А у тебя что, другое? — огрызнулся Гена, но пачку поймать не успел, и та ему попала прямо в макушку.

Эдуард поднял руки, призывая к тишине:

— Хорошо. Кино. Но только... документальное! О природе! О саванне! Чтобы мы могли обсудить потом поведение животных в контексте групповой динамики!

Зал взорвался недовольным гулом.

— Да ну нахер твою саванну! — заорал Платон. — Мы её каждый день тут наблюдаем!

Эдуард Валентинович обречённо опустился на стул у доски. В этих лицах читалось что угодно, кроме желания «экологично выражать эмоции».

— Ладно, — сказал он тихо. — Давайте просто... посидим в тишине. Кто сколько сможет. Это тоже терапия своего рода. Пять минут. Всего каких-то пять минут тишины. Просто сидим, слушаем себя, свои ощущения. Это полезно. Это... дзен, ребят, познание себя, так сказать.

Девушки переглянулись между собой. Лена пожала плечами и вернулась к ногтям, попутно думая о том, что нужно записаться на коррекцию и прикидывала, на какое число узнать про окошко. Дана отложила телефон на колено и прикрыла глаза, решив немного передохнуть от вечных препираний с мужским полом. Женя приподняла рюкзак с пыльного пола из-под сидений и принялась разбирать вещи, которые там были. Яна в это время, достав небольшие проводные наушники и быстро вставив их в телефон, отвернулась в сторону двери, слушая музыку, которая потихоньку начала играть.

Гена заёрзал на стуле, активно болтая ногами. Он перекинул ногу на ногу, потом обратно. Покрутился, осмотрелся по сторонам. Он не понимал, почему все вокруг могли так спокойно сидеть.

Прошло ещё секунд десять.

Гена не выдержал. Его рука взметнулась вверх:

— Эдуард Валентинович! А можно я пойду в туалет?

Эдик открыл глаза:

— Гена, нам же недолго осталось. Потерпи немного, пожалуйста. Скоро занятия закончатся, и сходишь туда, куда тебе нужно.

— Не, ну реально! У меня всё затекло уже! Я не могу! Я не железный, как все. Я же человек... физиология там... всё такое.

С заднего ряда раздался ленивый голос Никиты:

— Дрочер, у тебя седалище затекает только когда ты сидишь на унитазе полчаса и «Порнхаб» листаешь, придурок.

— И чё?! Имею право! У меня, между прочим, личная жизнь! Не то что у некоторых! Поэтому че хочу, то и делаю.

— Личная жизнь с телефоном в сортире — это не личная жизнь, — бросил Платон. — Это диагноз, брат. Так и будешь до старости на картинки голых баб в инете дрочить.

Гена надулся, но продолжать не стал. Вместо этого он вдруг развернулся всем корпусом к Яне, которая сидела с краю ряда, обхватив колени руками.

— Ян... Я, между прочим, многому ради тебя научился.

— Чему? Дрочить двумя руками?

— А чё, тремя надо?

— Дрочер, фу. Ты чё, конченый, что ли?

Эдуард, наблюдавший за этим с потерянным видом, снова поднял руки:

— Ребята! Давайте вернёмся к тишине! У нас почти получилось! Вы видели рекорд, вы большие молодцы! Целых... целых две минуты сорок секунд! Так давайте же поднимем его и будем двигаться только вперёд!

Но его уже никто не слушал. Лена вдруг оживилась и, поправляя чёлку, обратилась к Эдику с лёгкой усмешкой.

— Эдуард Валентинович, а можно личный вопрос?

Эдик напрягся, но кивнул:

— Конечно, Лена. Спрашивай.

— А чего вы вообще у нас в центре работаете? Серьёзно. С вашим-то образованием — могли бы в какой-нибудь частной клинике сидеть, богатеньких невротиков лечить, ну или тех, у кого там в постели всё плохо. А вы тут, с нами. Это от жены сбежали подальше? Или от долгов?

— Нет, Лена. У меня нет жены. И долгов, к счастью, тоже. Это... призвание. Работать с детьми, помогать им. Понимаете? Это же наоборот хорошо!

А потом Дана, закинув ногу на ногу, спросила:

— Призвание? А сколько платят за призвание? Тысяч тридцать? Меньше? Эдик, вы серьёзно? Вы готовы за тридцать тысяч слушать, как Дрочер рассказывает, что ему снилось? Вы герой. Честно. Я бы за такие деньги даже с кровати бы вставать не особо-то хотела. Мелко как-то, за такое психологическое изнасилование.

Гена тут же вскинулся:

— А что мне снилось?! Мне нормальные сны снятся! Про любовь! И про...

— Дрочер, бля, завали, не надо! — Женя замахала на него руками. — Мы не хотим знать! Оставь свои «девственные» мысли для туалета.

— А что такого?! Я хотел сказать — про поцелуи! Просто поцелуи!

Дана прищурилась:

— Ой, не ври, а. Знаем мы твои «поцелуи». Ты хотел сказать про...

— Дана, не развивай тему! — Лена резко перебила её, толкнув слегка подругу. — А то Дрочер сейчас начнёт в подробностях свои сексуальные фантазии рассказывать, и мы отсюда не выйдем до завтра. У меня ещё планы на вечер, вообще-то.

Эдик, воспользовавшись заминкой, снова попытался вернуть контроль:

— Так! Давайте я расскажу вам о технике активного слушания! Это очень важно для...

— Эдуард Валентинович, — Гена снова поднял руку. — А можно я...

— Гена, сиди, просто посиди, пожалуйста, спокойно на месте.

Эдик выдохнул и начал:

— Активное слушание — это когда вы не просто слышите слова собеседника, но и...

— А выйти-то можно? А то я прямо тут отолью, — снова влез Гена.

Эдуард Валентинович закрыл глаза. Он медленно досчитал в уме до пяти. Потом до десяти.

— Дрочер, завали. Дай человеку сказать. А то мы так до вечера проебёмся. Я домой хочу, вообще-то, — недовольно буркнул Макс.

— Спасибо, Максим, — выдохнул Эдик. — Так вот, активное слушание...

Но время уже вышло. Где-то в коридоре прозвенел звонок — старый, дребезжащий, как в советских школах. Зал тут же зашевелился, загрохотал откидными сиденьями.