Глава 1. "Доброволец"

— Компотик хочешь? — спокойно, с лёгкой усталостью в голосе спросил Герман. На столе действительно стояла кастрюля с компотом, вишнёвым.

Напротив сидел — Ковалёв. Развалился на стуле, закинул ногу на ногу, руки в карманах спортивных штанов. Герман отложил бумаги, снял очки, медленно протёр стёкла. Потом посмотрел на парня.

— Не для компота пришёл, Гер. Ты сам сказал — команда нужна. Олимпиада какая-то. Вот, я весь твой, готов помогать от чистого сердца! — почесал подбородок, в глазах ни капли мысли.

— И ты хочешь их тренировать? Ты, Антон? Человек, который два года назад в ресторане стулом человека ушатал. Сомнительная идея, не находишь?

Герман на него даже не посмотрел — наоборот, перевёл взгляд в окно, на поле, на забор. Куда угодно, лишь бы не на собеседника.

— Ну, Герман, ты же меня знаешь, — пожимая плечами, усмехнулся он.

— В том и проблема, Ковалёв. Я тебя до тошноты знаю, с пелёнок растил, задницу тебе вытирал. Скажи честно, на кой чёрт ты попёрся в центр? Тебе же нужна всемирная слава, деньги, женщины и так далее. Там ты ничего такого найти не сможешь.

Футболист скривился. Его план только что рухнул. Он-то думал, что всё пройдёт на ура. А тут — этот старый хрыч с его «компотиком», который от слова «совсем» не хотел идти на компромисс. Решил — надо брать другим.

— Гер, я не прошу подачку. Я предлагаю сделку. Ты даёшь мне работу. Я делаю из твоих отморозков команду. Выигрываете Олимпиаду. Все довольны.

— А ты? Ты же явно не просто так пришёл, пока только в минус уходишь со своими предложениями. Где выгода, Ковалёв?

Ковалёв выдержал паузу. Щёлкнул пальцами:

— А я возвращаю имя, чистое. Я волонтёр, понимаешь? Помогаю несчастным детишкам. Некий акт благотворительности. Пресса это схавает, и через полгода меня с руками оторвут.

Он резко встал, начал активно ходить по столовой, жестикулируя. Глаза горели ярым расчётом.

— Ну, вот ты представь. Столько времени прошло. Меня почти все забыли. А тут... — он остановился, повернулся к Герману, пальцем в воздухе нарисовал невидимый заголовок. — Выложу ещё какую-нибудь симпатичную фоточку. И подпишу: «Встал на путь исправления и истины». — Парень улыбнулся. — И это... ещё в хештегах напишу: «дети», там... «люблю детей». Нет, не так. А то ещё подумают... — Антон на секунду задумался, потом щёлкнул пальцами. — Тогда: «Люблю работать с детьми». Точно!

Герман молчал, глядя на него долгим взглядом. Потом качнул головой устало.

— Нашёл приключения себе на задницу. Тебе не до фоточек симпатичных будет там, ты детей воспитывать должен, Антон.

Бывший капитан махнул рукой, желая не обращать внимания на язвительные комментарии Германа.

— Я тебя умоляю, это же обычные залётные малолетки. Вот что мне могут сделать? Ну и правильно, ни хрена. Сомневаюсь, что они полезут к взрослому мужику.

— Да ты просто ребят не знаешь. Ты когда хотя бы последний раз с детьми общался? Я, конечно, всё понимаю, тюрьма два года и так далее. Но хоть какое-то общение было?

Антон замер. Почесал затылок и задумался, впервые за этот разговор.

— Ну, где-то года два-три назад... А может, там чуть больше или меньше. Вот помню, там пацану, короче... на мяче футбольном автограф оставил в году две тысячи семнадцатом, это же считается за общение?

— И этот человек собирается работать с детьми. Ты даже не знаешь, как с ними общий язык находить. Вот ты им что покажешь? Как морды бить друг другу? С этим они и без тебя прекрасно справляются. — Он отвёл глаза от воспитанника. Медленно встал и, подойдя к окну, начал смотреть на поле. Там уже вовсю бегала молодёжь, пинала мячи, банки из-под алкогольных напитков, дралась друг с другом, и всё в таком роде. Он повернулся. — Я тебя растил, Антон. Из детдома вытаскивал. Думал, ты человеком стал. А ты... даже не скрываешь, что эти дети для тебя — трамплин или ступенька. Используешь их, чтобы свою шкуру спасти.

— А что мне ещё делать?! Сидеть и ждать, пока сгнию? Я футболист, Гер! Я капитан был! Я не могу... я не могу всё просрать... — голос сорвался, он заставил себя замолчать, сделав глубокий вдох. — Ты нужен мне. Я отработаю, чётко и без вопросов. Просто дай шанс.

Герман отошёл от окна, вернулся к столу.

— Почему я не удивлён твоим предложениям? Боже мой, Ковалёв, как ты мне дорог, я не могу. Любой бы адекватный человек на моём месте уже бы давно тебя выгнал. Как я терплю ещё?

Антон долго молчал. Посмотрел на стол, на свои руки, по сторонам. Потом поднял голову. Щёлкнул пальцами. На губах — поганая ухмылка, которая осталась у него в привычке ещё с детского дома.

— Это потому, что ты меня очень любишь, Герман.

Герман Алексеевич разглядывал его. Секунду, две, три. Потом не выдержал — отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Но младший всё равно увидел.

— Даже слишком. Ну вот, ты же хотел к себе вернуться. Там, в «Старт» или куда покруче — один фиг. Ты здесь-то что забыл, Антон?

Лицо парня резко изменилось, из довольной ухмылки превратилось в кислую гримасу. Он почесал затылок и, опустив глаза в пол, нехотя заговорил.

— Да там, в общем, долгая история... Ну, короче, меня в клуб обратно не взяли.

— Понятно. А почему именно в центр припёрся? Мог бы сейчас бухать где-то, с тёлками спать, чем ты там обычно заниматься любишь, как бывший футболист?

— Да мне кажется, Вселенная говорит: «Антон, ты должен быть здесь!» — сразу же оживился тот и, активно жестикулируя, поднялся. — Помогать бедным, отвергнутым детишкам — вот твоё настоящее призвание!

— Ясно. Правды я от тебя, Ковалёв, никогда не услышу. Что в детском доме мне лапшу на уши вешал, что сейчас в глаза мне нагло врёшь.

— Герман Алексеевич, могу убрать поднос? — перебила его уборщица.

Он повернулся к Антону. Посмотрел на стакан с компотом. Потом снова на собеседника.

— Подожди. Антон, компот будешь? Вкусненький, вишнёвый. Вон там даже ягодки плавают. Только сегодня новый сварили, а пахнет-то как!

Герман повёл носом — изобразил удовольствие от утреннего компота. Парень посмотрел на кастрюлю. Потом на Германа. Лицо его скривилось в отвращении.

— Я не пью из кастрюли. Это же противно, Герман, как ты так спокойно об этом говоришь? Ужасно просто.

— Ладно, убирай. Ну хоть какие-то принципы у тебя с того времени остались. В общем, скажу тебе сразу: мне это всё не нравится, это ужасная затея. Я попой чувствую какую-то... — замешкался Герман, подбирая правильное слово, — фигню.

— Но на работу же возьмёшь? Как ты без меня-то будешь, Герман? Вот кто с твоими уголовниками бегать будет? Нет, ты, конечно, мужчина ещё в самом соку, но всё же?

Герман долго смотрел на него. Потом вздохнул.

— Ну куда же я денусь от тебя, Ковалёв? Мне ещё твоих детей нянчить. Так уж и быть, дорогой мой, возьму тебя в центр работать. Но только без вот этой твоей херни, смотри мне. Не пить, не курить, рабочий персонал не трахать и футлярчик для телефона прикупи, понял?

— Чехол, Герман! Ты что, такой древний? Футляр... Ты вообще в каком веке находишься?

— Поскромнее! Поскромнее надо быть, Ковалёв! Как тебя на зоне за такое не убили ещё, до сих пор поражаюсь. Я бы прибил, честное слово.

После их столь длинного и откровенного разговора Антон немного покачался на стуле, болтая ногами. Осмотрелся по сторонам — всё вокруг напоминало ему старый и добрый, по-своему родной детский дом. Огромный зал с потолками под три метра, который помнит советское прошлое здания. Столы — тяжёлые, деревянные, даже сравнительно новые, но уже исцарапанные ножами, исписанные разными оскорбительными и не очень надписями.

Пахнет здесь сложно: потом парней, которые только что вернулись после небольшой прогулки за сигаретами из соседнего ларька, адски спиртовыми духами девочек, которые то и дело запшикиваются с ног до головы, только что приготовленной едой и чем-то сладким — может быть, компотом, в котором больше сахара, чем ягод.

Свет — дневной, через огромные окна, но в пасмурный день включают лампы — жёлтые. В углу — плакаты «Правила поведения в столовой» и «ЗОЖ — лучший друг человека», изрисованные фломастером. Кто-то пририсовал половой орган, другой — нецензурные выражения, и так по накатанной. Тарелки гремят, ложки стучат, кто-то давится и кашляет.

Весь персонал, вроде педагогов и так далее, сидит за отдельным столом, у выхода, но их взгляд рассеян — тоже устали. Вокруг шум и гам, кто-то обсуждает местные сплетни, мол: «А ты знала, что он ей изменил? Прикинь, прямо в мужском туалете центра?», другие просто обговаривают, как тактично или не очень свалить с занятий, и тому подобное.

Сразу под окнами — футбольное поле. По вечерам на поле выходят пацаны. Гоняют мяч, пока Герман Алексеевич не закричит из окна. Кто-то качается на турнике — раз, два, три, десять. Девчонки сидят на лавочке у площадки, курят и смеются. Дальше — забор, за которым видна панельная девятиэтажка, трубы заводов, оживлённая улица и бесконечное небо. Забор — граница. За ним — свобода, за ним — мама, магазин, школа, жизнь. Но и там — тоже проблемы. Просто другие.

Антон прикинул контингент, который здесь находился. В принципе, всё было очевидно сразу: законченные торчки, которым лишь бы наскрести из последних денег на дозу. Вспышки агрессии, враньё, кражи денег, полное отрицание проблемы, ломка крупным планом. Те, чья жизнь вертится вокруг веществ. Они либо в активной фазе, либо в тяжёлой ломке, либо пытаются «завязать», что у них практически всегда не выходит. Зависимость определяет всё. Они могут быть тихими или агрессивными, но главное — постоянный фоновый счёт: сколько до следующего приёма, где взять, кому должен. Часто приходят из семей, где наркотики были нормой, либо наоборот — из гиперопекаемых семей, где запретный плод породил интерес, а после привыкание. Их главный враг — не педагог, не полиция, а они сами. И то, что у них внутри. Каждый день — выбор между «попробовать ещё раз» и «всё, хватит». Начинают с «лёгких» веществ (травка, соли, таблетки-«колёса»), но могут дойти до токсикомании (клей, газ).

Следующие были откровенные гопники (которых во времена Ковалёва в детском доме обычно называли «люберы», либо просто безмозглые качки, которые только и умеют бить друг другу лица за «просто так»). Они обычно всегда пытаются доказать, что их нельзя сломать. Защитить остатки своего «я» через доминирование над слабыми. Нередко растут в неблагополучных семьях, систематически становясь свидетелями домашнего насилия. Теперь драка для них — единственный убедительный способ коммуникации. Уже имели дела с полицией: угон, грабёж, разбой, нанесение тяжких телесных. Часто из семей, где «на зоне» сидел отец или старший брат — у них есть понятия о «воровском законе», даже если искажённые. Клишированный задира — не скуп на обидные высказывания, легко поддаётся провокациям и постоянно дерётся, ведь по-другому не умеет.

Следующие идут «никогда не отказывающие гламурные куклы». Они хотят, чтобы их любили по-настоящему, но разучились верить, что это возможно. Им всегда проще найти мальчика для потрахушек, переспать с ним на одну ночь, а на утро наплести, что они разные, не подходят друг другу, и подобную дичь. Ведь гораздо проще разрушить отношения, если сделать их для себя «неважными». Они не придают значения любви, близости и дружбе. Относятся к мужчинам потребительски — до тех пор, пока парень может её финансово обеспечить, она остаётся рядом.

В общем, всё то, что было и раньше в далёком детстве Ковалёва. Та же иерархия, те же типы, те же ярлыки. Но из раздумий его вырвал Герман Алексеевич.

— Так, сиди на своей заднице ровно. Чтобы через минут двадцать был здесь же. Иди пока, ознакомься с местностью, там ещё с чем-нибудь. Можешь с персоналом пообщаться, как хочешь, в принципе. Мне ребёнка пока встретить нужно, там показать ему всё, экскурсию провести, так сказать.

— О, Герман, быстрее пошли. Там заодно новые знакомства, ещё чего-нибудь намучу там, я же как родной впишусь!

— Ты-то куда собрался? Даже не думай, детей мне тут ещё всех распугаешь. Будет потом не с кем работать. Я бы лично от такого зека, как ты, убежал бы быстро.

— Как куда? С тобой. Встречать. Новенького посмотрим, центр покажем. Я ж теперь вроде как тренер. Надо ж с ходу авторитет замутить, чтобы сразу поняли — тут серьёзно.

Но Герман этим не проникся.

— Не зли меня, Ковалёв, нервные клетки не восстанавливаются. А нам с тобой ещё бок о бок, ух сколько долго работать. Будешь мне такой долг возвращать за девять лет потраченных на тебя моих нервов!

Антон лишь поднял руки в знак капитуляции и, задрав подбородок, сказал:

— Да не маленький я, чего ты так говоришь, будто я зверьё какое-то.

— Ты — зверь, Коваль. Просто ты этого не замечаешь. Два года на зоне не проходят бесследно. Ты вышел оттуда с одним режимом — давить. А тут — другие люди. Тут дети, у которых крыша поехала от жизни. Ты на них рыкнешь — они или в угол забьются, или тебя же и закопают, к примеру, сахара в бензобак насыпать могут.

Он сделал шаг вперёд, оказываясь почти вплотную к Ковалёву.

— Ты хочешь им помочь? Тогда слушай, что я говорю. Сейчас я иду один. Знакомлюсь, разговариваю, смотрю. А ты сидишь здесь и ждёшь. И это, сделай одолжение, убери эту кислую мину с лица. Сделай доброго дядю, а то всех детей перепугаешь.

Антон встал в пустом холле столовой, сжимая кулаки. Его лицо дёрнулось — пытаясь изобразить «доброго дядю». Получилось страшновато: зубы стиснуты, глаза бешено смотрели. В общем, вид, честно говоря, не из приятных.

— Ты это, не переживай главное, — сказал Герман, похлопав его по плечу. — Как там у вас по-молодёжному говорят? Чиллить? Вот этим и занимайся, пока я там с ребёнком знакомлюсь.

Герман одобрительно посмотрел на парня сверху вниз, чуть после медленно пошёл к выходу, попутно разговаривая с очередным спонсором центра, яро доказывая, как высоко поднялись показатели у ребят, и финансирование не напрасно.

Дверь скрипнула так, будто её не смазывали со времён Перестройки. А Антон Владимирович остался сидеть в столовой центра. Хоть у него было довольно мало времени, но успокоиться и всё принять нужно. Вот это ощущение. Это не депрессия. Это позор. Позор, когда тебе за сорок, а ты — доброволец, волонтёр, на общественных началах. Сраный нянька для отбитых дебилов, которые и пас-то толком дать не могут. Ты не футболист. Ты никто.

Он помнит вкус момента: выход на поле, гул стадиона, от которого закладывает уши, брызги воды на газоне, мяч у ноги. И это чувство, когда ты — бог этого места. Когда пятьдесят тысяч человек скандируют твою фамилию. Когда деньги падают с неба. Когда любая дверь открыта. Когда ты — Антон Ковалёв, капитан, легенда. А теперь волонтёр в каком-то сраном центре. От этого хочется выпить, или выпилиться.

Он не любит говорить о тюрьме. Он её ненавидит. Не за решётку. За то, что она сделала с его именем.

«Я вышел, а меня уже нет. Контракты разорваны. Клуб отвернулся. Друзья испарились. Я — клеймо. Тот самый футболист, который всё проебал. Из капитана — в няньки. С пьедестала — в выгребную яму. Ты думал, ты особенный? Особенный — да. Особенный, законченный мудак. Я ударил человека стулом. Из-за этого я здесь. Не в Дубае, не на сборе, не на „Матч ТВ“. Здесь. В этой богадельне. Волонтёр. Тренер по футболу для малолетних дебилов, которые только и умеют херню творить. Герман ещё сказал „чилить“. Чили, блядь. Я два года в камере чилил. Мне ещё и тут чилить?»

— Антон?

Как вдруг его раздумья перебила какая-то девушка, подсевшая к нему за стол. Голос — знакомый. Он поднял голову. Первое, что бросилось в глаза, — это её роскошные локоны: густые, каштаново-шоколадные волосы. Они ниспадали мягкими, объёмными волнами, доходящими до плеч. Пряди у лица аккуратно уложены. А при солнечном свете в них пробивались тёплые, медные блики. Пронзительные, серо-голубые глаза смотрели прямо в душу.

Она выглядела гораздо старше, чем подросток, но была какая-то слишком улыбчивая для той, что работает с трудными детьми-подростками каждый день. В голове путаются все имена за последнее время: «Света, Катя, Лена... нет, Лена — это из клуба... а может, Саша, с которой переспал после матча... тоже нет... а может, Мирослава, ну, в детдоме же вместе росли... и мордашка вроде схожа... да, точно она».

— Вознесенская?

— Я смотрю — сидит мужчина. Думаю, неужто ты. Вдруг обозналась, ты же вроде в тюрьме сидеть должен был? А ты... ты изменился. Даже слишком. Ты... за кем пришёл? Или так, к Герману заглянул?

— Работаю теперь здесь, Мирослава. Тренером, блин.

— Кем, кем ты работаешь? — не веря, переспросила она.

— Волонтёром. Благодетелем. Выбирай любое слово. Нянькаю твоих подопечных. Гордость центра, так сказать.

— Ого. Серьёзно? Антон Ковалёв — волонтёр. А я думала, ты где-то в Монако яхты протираешь. Или в тюрьме запчасти на машины стругаешь. А ты здесь, с нами. Греет, да?

— Тюрьма — это было в прошлом сезоне, дорогая. А сейчас — новый проект. Реабилитация. Социальная адаптация. Ты даже не представляешь, как это востребовано.

— Антон, ты охренел? Реабилитация? Ты? Зек с судимостью. Который стулом человека ушатал. И теперь ты с детьми работать будешь? Ты их чему научишь? Как закладки прятать? Или как от ментов бегать?

— Слушай, Мира. Да чего ты за них переживаешь, будто я маньяк-педофил какой-то и к детям меня допускать нельзя. Я отсидел. Всё, чист. По закону я имею право работать где хочу. И если я решил учить твоих отбитых дебилов пас давать — это моё дело.

— Дело? Право? Ты в зеркало себя видел? Ты же детей только напугаешь своим видом, придурок!

— А ты, Мира... ты как там? Не развелась ещё с мужем своим? Или он тебя сам выгнал? Старый уже, небось, на молоденьких потянуло. А ты одна. В этой богадельне. С нами, неудачниками. Ну, я помню, ты за него выскочила. Сразу после детдома. Бизнесмен, вроде, крупная шишка. Я ещё думал — повезло бабе. А теперь смотрю — ты здесь. Наверное, всё же разбежались?

— Ты не имеешь права даже спрашивать. Тебя никак не должна волновать моя личная жизнь и мой муж! Ты мне — кто? Отец, брат, сват, кто?

— А ты всё такая же... королева детдома. Помню, как ты за мной бегала. Как записочки передавала. А теперь — муж-бизнесмен, центр. Мечты сбываются, да? Кстати, ты ничего такая, симпатичная. Не изменилась даже с детского дома. Может, сегодня после работы ко мне? Если, конечно, у тебя силы останутся после трудных подростков.

— А ты иди, Ковалёв. Иди и трахай своих малолеток, если они на тебя поведутся. Может, хоть так почувствуешь себя мужчиной. А меня не трогай. Понял? Не тро-гай.

Она развернулась и ушла к выходу, быстро чеканя каждый шаг.

— Передавай привет мужу! Если он ещё помнит, как ты выглядишь! — крикнул он ей вслед.

— А ты передавай привет своей совести. Если она у тебя ещё осталась. Хотя вряд ли, — не оборачиваясь, бросила она через плечо.