Глава 6. В которой все падают

Утро. Гольф-клуб «Зелёный лист»

Суббота выдалась солнечной — из тех дней, что будто специально пошиты для богатых. Над полем «Зелёного листа» висела та сытая тишина, в которой даже птицы пели с осознанием стоимости абонемента.

Сакура вышла из машины и в последний раз оглядела себя в отражении затемнённого стекла. Безупречно. Чёрное приталенное поло с коротким рукавом — лаконичное, дорогое, по фигуре. Чёрные шорты-юбка идеальной длины. Высокие белые гольфы до колена. Белые кроссовки для гольфа — лёгкие, спортивные, в тон. Волосы собраны в высокий хвост, выбившиеся пряди чуть вьются у виска. Белый солнцезащитный козырёк бросает на лицо лёгкую тень. На пальце — кольцо. Её собственное, старое, школьное.

— Готова? — спросил Саске, выходя следом. Тёмное поло, светлые брюки, на запястье — часы стоимостью с её годовую аренду.

— Я родилась готовой, — улыбнулась Сакура. И добавила тише, деловым тоном напарника перед операцией: — Введи. Кто, чего избегать, на кого давить. Быстро.

Саске на секунду задержал на ней взгляд. Опять этот правильный вопрос вместо «как я выгляжу».

— Мать. Отец. Хьюга-старший и обе дочери. Хината — ты знаешь. Ханаби — младшая, кусается. — Пауза. — Мать первым делом посмотрит на твою руку.

Сакура чуть приподняла бровь:

— На руку?

— На кольцо, — ровно сказал Саске.

И отметил про себя — холодно, по списку, как отмечал всё: галочку «купить настоящее» он поставил ещё вчера вечером. Мать не из тех, кого впечатлишь манерами. Мать — из тех, кто с десяти шагов отличит камень от стекла. 

Сегодня сойдёт. Хьюга будут смотреть на лицо и язык. Но к ужину у матери — нужен камень. Грушевидной огранки, прикинул он машинально. Под её руку.

Он не стал говорить этого вслух. Просто сделал ещё одну мысленную пометку.

— Идём, — сказал он. — И не молчи. Мать любит тех, кто говорит.

— О, — Сакура поправила платок. — Говорить я умею. Это, пожалуй, единственное, что я умею лучше гольфа.

Семья

Они ждали у клубного дома. Сакура считала их за три секунды — профессионально, по одному.

Фугаку Учиха — глава. Прямая спина, седеющие виски, взгляд человека, под которым мир выстраивается сам. Строгий, оценивающий — но не злой. Из тех, кто проверяет на прочность ради удовольствия.

Микото Учиха — и вот тут Сакура внутренне подобралась. Женщина в светлом костюме, с тёплой улыбкой и добрыми глазами, была опаснее мужа в сто раз. Муж смотрел на манеры. Мать смотрела сквозь.

«Вот эта — главный экзаменатор, — поняла Сакура мгновенно. — Отца очарую за пять минут. А эту не обмануть. Эту — только видимостью честности».

— Так вот ты какая, — Микото шагнула навстречу. Голос мягкий. Глаза — работали. — Сакура. Наконец-то. Саске о тебе... — выверенная пауза, — почти ничего не рассказал. В его стиле.

И — Сакура это поймала — взгляд Микото скользнул вниз. На руку. На кольцо. На долю секунды. И вернулся к лицу — ровно, вежливо, без единого комментария.

Но Сакура поняла: увидела. И всё поняла. И промолчала — пока.

«Чёрт, — мелькнуло у неё. — Учиха был прав. Камень. Срочно».

— Боюсь, рассказывать особо нечего, Учиха-сан, — Сакура склонила голову с безупречной скромностью. — Кроме того, что я ужасно играю в гольф и, кажется, сейчас вам это докажу.

Фугаку хмыкнул. Один — ноль в её пользу. Самоирония в этой семье ценилась.

А Микото только улыбнулась — мягче. И от этой улыбки Сакуре стало неуютно. Потому что в ней читалось: «Хорошо держишься, девочка. Посмотрим, надолго ли».

— Сакура?..

Голос — тихий, мелодичный, неуверенный. Сакура обернулась — и маска на секунду дала настоящую трещину, потому что улыбка вышла искренней раньше, чем она успела её срежиссировать.

— Хината. Глазам не верю.

Повзрослевшая, расцветшая, в скромной, но дорогой одежде. Тёмные волосы с синим отливом, лавандовые глаза, лёгкий румянец. Та самая тихая девочка из школы.

— Я... я не знала, что это будешь т-ты, — заикание вернулось от волнения. — Когда сказали «невеста Саске-сана», я не подумала... Сколько лет!

— Десять, — Сакура сжала её руку обеими ладонями. И на одну секунду обе они снова стали школьницами. — Ты совсем не изменилась. Всё такая же красивая и всё так же краснеешь.

— А т-ты изменилась, — честно сказала Хината. — Ты стала... уверенная. Шикарная.

— Возраст и хорошая обувь творят чудеса.

Хината рассмеялась — тихо, светло. А Саске отметил неожиданное: его фиктивная невеста и наследница Хьюга знают друг друга. По-настоящему. Это меняло конфигурацию — в чью пользу, он пока не понял.

— А это моя сестра. Ханаби.

Ханаби Хьюга — младшая версия сестры, из которой убрали мягкость и добавили остроты. Те же светлые глаза — но холодные. Платье цвета стали. Взгляд — дерзкий, скучающий.

Она оглядела Сакуру с головы до ног. Медленно. С тем особым женским пренебрежением, что маскируют под вежливость. И задержалась — на кольце.

— Так это и есть невеста, — протянула Ханаби. — А я думала, у Саске-сана вкус получше. — Улыбка. — Ой. Это вслух? Простите. Я всегда говорю вслух то, что другие думают.

Микото чуть приподняла бровь. Фугаку с интересом перевёл взгляд на Сакуру — как зритель на корте.

Сакура не моргнула.

— Какое совпадение, — сказала она с ленивой улыбкой. — Я тоже. Например, я только что подумала, что у вас прекрасное платье. И вслух говорю: жаль, что оно немного простит вам возраст.

Тишина.

Хината тихо охнула. Фугаку издал звук, подозрительно похожий на смешок, и закашлялся. А в глазах Ханаби впервые мелькнул не скучающий интерес — а настоящий, азартный.

— О, — сказала она, и улыбка стала шире, искренней. — А ты не размазня. Это уже интереснее.

— Стараюсь не разочаровывать, — отозвалась Сакура.

Саске молчал. Но Сакура, не глядя, чувствовала: он слушает. И — она готова была поставить будущий банковский счёт — где-то глубоко был доволен. Невеста не размазалась под первым ударом. Инвестиция работала.

«Раунд первый, — отметила Сакура. — Ханаби не враг. Ханаби — игрок. С игроками я умею».

Поле

Играли парами. Фугаку — с Хьюга-старшим, обсуждая что-то про логистику и бетон, как два генерала. Микото — наблюдала из-под тента с чаем, и от её спокойного взгляда не укрывалось ничего. Хината и Ханаби — между собой. А Сакура — с Саске.

И вот тут начался её личный ад.

Два дня с Гаем сотворили чудо: она больше не выкапывала газон и почти всегда попадала по мячу. «Почти» — ключевое. Под прицелом Микото и ехидным наблюдением Ханаби руки предательски дрожали.

— Локоть, — тихо сказал Саске, проходя мимо.

— Я знаю про локоть, — процедила Сакура сквозь зубную улыбку. — Локоть и я — старые враги.

Удар. Мяч полетел — неплохо, метров на пятьдесят, но вправо.

— Неплохо для самозванки, — мурлыкнула проходившая Ханаби.

— Спасибо. От профессионала вдвойне приятно.

И тут случилось то, что случается со всеми, кто слишком старается держать лицо.

Сакура шагнула к мячу — резко, желая проскочить неудобный момент. носок кроссовка зацепился за край дёрна, нога подвернулась на влажной траве, и земля ушла из-под неё — стремительно, унизительно, на глазах у всей семьи Учиха.

«Чёрт побери!» — только и успела она подумать, уже зная, как сейчас приложится спиной о газон стоимостью в её месячную аренду —

Но земли не было. Была рука.

Саске поймал её — резко, безошибочно, рефлекторно, рванув на себя за талию. Клюшка звякнула о траву. А Сакура вместо холодного газона впечаталась в тёплую твёрдую грудь, и его ладонь легла ей между лопаток — широкая, удерживающая.

И мир остановился.

Он среагировал раньше, чем подумал. Тело сделало всё само — как ловит падающий мяч, не спрашивая голову. Поймал. Прижал.

И только потом до него дошло, что он держит.

Лёгкая. Тёплая. И пахло от неё — не операционной, не теми бесполыми дорогими духами, что у женщин его круга. Вишней. Тёплой, живой, домашней вишней, от которой что-то царапнуло в груди — глухо, незнакомо, неуместно.

Под ладонью между её лопаток часто колотилось сердце. Он чувствовал это сквозь тонкую ткань. Зелёные глаза — широко раскрытые, испуганные на долю секунды, — смотрели на него в упор.

«Отпусти», — сказала голова.

Рука не послушалась. Подержала ещё секунду. На одну секунду дольше, чем требовалось, чтобы человек просто не упал.

Хн.

Сердце колотилось так, что было стыдно — он же чувствует, ладонь прямо там. Щёки вспыхнули — горячо, предательски, по-настоящему. И на две секунды Сакура — расчётливая, циничная охотница — забыла про игру. Потому что его рука держала надёжно. Не вежливо — надёжно. Так, как её не держал никто. Так, будто уронить её было физически невозможно.

Две секунды.

А потом внутренняя Сакура рявкнула из-под рёбер, хлёстко, как пощёчина:

«СОБЕРИСЬ. Это твой шанс, а не его. Это ТЫ его ловишь, а не он тебя. Румянец? Отлично. Используй румянец».

И Сакура собралась.

Она не стала прятать пылающие щёки. Наоборот — медленно подняла на него глаза, и в них вместо испуга вспыхнуло тёплое, ленивое, дразнящее. Румянец из улики превратился в оружие.

— Знаешь, Учиха, — сказала она негромко, так, чтобы слышал только он, и губы изогнулись, — если ты так хотел меня обнять, мог бы просто попросить. Падать необязательно.

Что-то дрогнуло в его лице. У самых глаз.

— Локоть, — сказал он ровно. — Я же говорил.

— И всё-таки ты меня поймал.

— Рефлекс.

— Конечно, — мурлыкнула Сакура, и сама почувствовала, как горящие щёки теперь работают на неё, а не против. — Рефлекс.

И они оба знали, что секунду назад он держал её дольше, чем требовал любой рефлекс.

Он поставил её на ноги — ровно, аккуратно, проверив, что стоит. И отступил. На полшага. Как всегда — на полшага раньше, чем нужно.

А под тентом Микото Учиха очень медленно опустила чашку на блюдце.

Она видела всё. Каждую секунду. И как сын среагировал — раньше мысли, телом, рефлексом мужчины, для которого важно. И как подержал на секунду дольше. И как отступил — слишком резко, будто обжёгся.

Микото знала младшего сына лучше, чем он сам. С пелёнок. И за тридцать лет ни разу не видела, чтобы Саске поймал женщину так.

Он не любил, когда к нему прикасались. Ловил мяч, ловил собаку, ловил падающие цифры в отчётах. Но не женщин — женщин держал на расстоянии вытянутой руки. Всегда.

А эту — поймал. И на секунду забыл отпустить.

«Интересно», — подумала Микото, и в уголках её губ — так похожих на губы сына — тронулась едва заметная, очень довольная улыбка.

Она поднесла чашку обратно к губам и решила, что розоволосая девочка с острым языком и тщательно отрепетированной маской — которую видно насквозь, бедняжка думает, что нет — заслуживает куда более пристального внимания.

Гораздо более пристального.

— Эй! — донёсся через поле звонкий голос Ханаби. — Вы там доцеловались? Мы играем или как?!

— Играем! — крикнула Сакура, поднимая клюшку и отряхивая брюки. Щёки ещё горели, и она молилась, чтобы все списали на солнце. — Дай минуту восстановить достоинство — и я тебя уделаю!

— Сначала по мячу попади, самозванка!

— Попаду. Из вредности.

Сакура встала в стойку. Выдохнула. Локоть — прямой. Веди от корпуса. Голос Саске в голове, голос Гая в другом ухе — «ДОВЕРЬТЕСЬ КЛЮШКЕ!».

Ударила.

Мяч сорвался — ровно, чисто, красиво — и пошёл по прямой. Далеко. Точно. Туда, куда надо.

— ХА! — она развернулась к Ханаби с торжеством. — Видела?!

— Случайность, — фыркнула та. Но уже без яда — с уважением.

А Саске, стоявший за её спиной, смотрел на этот удар. На прямую спину, на правильный замах, на то, как она радуется попаданию, как ребёнок, забыв на секунду про маску.

И отметил — холодно, по-деловому, как отмечал всё: тонкая талия, и что этот спортивный костюм сидит на ней так, как должен сидеть очень дорогой гольф-лук на женщине, которая знает себе цену. Длинные ноги в белых гольфах, тонкая талия, прямая спина.

Отметил — и тут же закрыл эту мысль. Убрал в дальнюю папку.

Папка, о которой он пока не подозревал, медленно становилась толще.

— Хн, — сказал он вслух.

— Что — «хн»? — обернулась Сакура.

— Локоть, — сказал Саске. — Наконец-то прямой.

— Это всё, что ты можешь сказать женщине, которая только что блистательно попала в цель?

Он посмотрел на неё. Секунду. Две.

— Подходит, — сказал он.

— Что подходит?

Но он уже отвернулся и пошёл к своему мячу — спокойный, прямой, непроницаемый. А Сакура осталась стоять, не понимая, что он имел в виду и почему от этого короткого «подходит» внутри у неё — у расчётливой охотницы — что-то предательски потеплело.

«Это игра, — напомнила она себе твёрдо. — Я веду. Не он».

Где-то под рёбрами внутренняя Сакура хмыкнула совсем по-учиховски и — впервые — ничего не сказала.