Глава 5. В которой учатся держать клюшку

День первый

Гольф-клуб «Зелёный лист» располагался на окраине Конохи — там, где город заканчивался и начинались деньги. Идеально подстриженные поля, искусственные пруды с отражённым в них небом, белые тенты и тишина, какая бывает только в очень дорогих местах: густая, мягкая, оплаченная.

Сакура вышла из машины и оглядела всё это великолепие с выражением человека, которого привели на казнь и попросили оценить пейзаж.

— Так, — сказала она вслух. — Я здесь точно лишняя.

— ХАРУНО-САН?!

Голос обрушился на неё, как лавина. Сакура обернулась — и едва не отступила на шаг.

К ней стремительно приближалось нечто в ярко-зелёном спортивном костюме. Мужчина неопределённого возраста, с блестящей чашеобразной стрижкой, бровями такой густоты, что они жили, кажется, отдельной жизнью, и улыбкой, от которой можно было ослепнуть.

— Я — Майто Гай! — провозгласил он, замерев перед ней в позе, излучающей чистую, незамутнённую энергию. — Лучший тренер этого клуба и, не побоюсь этого слова, всего региона! Учиха-сан поручил мне зажечь в вас ПЛАМЯ ГОЛЬФА за два дня! И я клянусь — мы СПРАВИМСЯ! А если не справимся — я обегу это поле двести раз на руках!

Сакура моргнула.

— ...Здравствуйте, — осторожно сказала она. — А можно без рук? Поле большое.

— ХА! Скромность чемпиона! Мне это нравится! — Гай ткнул большим пальцем себе в грудь и сверкнул зубами так, что где-то за его спиной, она готова была поклясться, блеснуло солнце. — За мной, Харуно-сан! Юность не ждёт!

«Учиха, — подумала Сакура, обречённо плетясь следом, — я тебе это припомню. Каждую секунду этого припомню».

Через час она уже не думала об Учихе. Она вообще ни о чём не думала, кроме одного: как же ненавистен этот маленький белый мяч.

— ЕЩЁ РАЗ! — гремел Гай. — Вы напряжены, как самурай перед боем! Гольф — это не война, Харуно-сан, это ТАНЕЦ! Расслабьте плечи! Почувствуйте мяч! Полюбите его!

— Я его ненавижу, — процедила Сакура сквозь зубы, замахиваясь.

Клюшка свистнула. Мяч остался на месте. Зато комок дёрна взлетел в воздух красивой дугой и шлёпнулся в трёх метрах.

— ОТЛИЧНЫЙ удар! — заорал Гай. — По газону! Газон повержен! Теперь попробуем по мячу!

— Гай-сан, при всём уважении — я держала скальпель ровнее, чем эту штуку.

— Скальпель?! — Гай аж задохнулся от восторга. — Так вы человек ТОЧНОЙ руки! Значит, дело только в доверии к снаряду! ДОВЕРЬТЕСЬ КЛЮШКЕ, ХАРУНО-САН!

— Клюшке. Доверяю клюшке, — пробормотала Сакура, снова занося её над головой, как топор палача. — Прекрасно. Звучит как тост на похоронах здравого смысла.

Она ударила.

Мяч сорвался с подставки — и улетел резко влево, в кусты, распугав какую-то птицу.

Сорок первый промах.

Она вела счёт. Это было унизительно, но она вела.

— УЖЕ ЛУЧШЕ! — провозгласил Гай, нисколько не смутившись. — Вы сдвинули его с места! ПРОГРЕСС! Вода! Перерыв! Юность нуждается в гидратации!

И, оставив её одну посреди разорённого участка поля, рванул к кулеру с водой — с такой скоростью, будто за приз.

Сакура опустилась прямо на траву, бросив рядом ненавистную клюшку, и достала телефон.

В чате с контактом «Учиха С.» было пусто. Она набрала:

Сакура: Поздравляю. Ты нанял мне в тренеры стихийное бедствие в зелёном костюме.

Ответ пришёл почти сразу — короткий, как пощёчина:

Учиха: Гай лучший. Терпи.

Сакура: Он заставил меня извиниться перед мячом. ВСЛУХ. Перед мячом, Учиха.

Учиха: Помогло?

Сакура: ...Нет.

Учиха: Сколько промахов?

Сакура посмотрела на телефон с подозрением. Прищурилась. Огляделась — нет ли где камеры в кустах.

Сакура: С чего ты взял, что я их считаю?

Учиха: Ты всё считаешь. Сколько.

Она закусила губу. И, чувствуя себя на редкость глупо, честно напечатала:

Сакура: Сорок один.

Пауза. Три точки появились и исчезли. Появились снова. Сакура смотрела на них, неожиданно для себя затаив дыхание.

Учиха: Ты всегда лупила сильнее, чем целилась. Ещё со школы. На физкультуре от твоей подачи прятался весь класс.

Сакура замерла.

Прочитала ещё раз.

Он помнил.

Не лицо, не имя в списке — она была уверена, что в первый вечер он с трудом её узнал. А вот это, мелкое, дурацкое — её подачу на школьной физкультуре, от которой однажды чуть не пострадал учитель, — он помнил.

Что-то тёплое и совершенно неуместное шевельнулось под рёбрами. Сакура придушила его на месте, как сорняк.

«Это ничего не значит, — строго сказала она себе. — Люди помнят всякую ерунду. Он, может, и таблицу умножения наизусть помнит. Зануда».

Сакура: Я метила в кольцо. Просто кольцо стояло не там, где надо.

Учиха: Конечно.

Одно слово. Но Сакура могла бы поклясться, что за ним пряталась — где-то очень глубоко, под тремя слоями льда, — усмешка.

— ХАРУНО-САН! — взревел вернувшийся Гай, потрясая бутылкой воды, как факелом. — ПЕРЕРЫВ ОКОНЧЕН! Пламя зовёт!

Сакура спрятала телефон и поднялась, отряхивая брюки.

— Иду, Гай-сан. Иду спасать ваш газон от себя.

К концу первого дня она промахнулась шестьдесят восемь раз, попала по мячу одиннадцать, дважды — почти туда, куда хотела, и один раз — Гай рыдал от гордости — отправила мяч ровно по прямой метров на сорок.

— ВЫ РОЖДЕНЫ ДЛЯ ЭТОГО! — ревел он, вытирая слёзы зелёным полотенцем. — Я ВЕРИЛ! Завтра — завтра мы покорим вершины!

— Завтра, — выдохнула Сакура, у которой ныли мышцы, о существовании которых она до этого дня не подозревала, — я, возможно, не смогу поднять руки выше пояса. Но спасибо, Гай-сан. Вы... на удивление неплохой человек.

Гай замер. А потом его глаза наполнились слезами заново — на этот раз другими.

— Это, — прошептал он торжественно, — самые прекрасные слова, что я слышал за неделю.

«Бедный, — подумала Сакура, садясь в машину. — Кто же тебя так редко хвалит».

Вечером, отмокая в ванне съёмной квартиры, которая теперь — впервые за годы — была оплачена на полгода вперёд, она снова взяла телефон. Поколебалась. И всё-таки написала:

Сакура: Одиннадцать попаданий. Запиши в свою смету, инвестор.

Учиха: Записал.

И, спустя минуту — когда она уже решила, что разговор окончен:

Учиха: Завтра приеду сам. Посмотрю, во что вложился.

Сакура опустила телефон на бортик ванны и какое-то время смотрела в потолок.

— Он приедет посмотреть на инвестицию, — сказала она вслух, для надёжности. — На инвестицию. Точка.

Внутренняя Сакура, развалившись где-то под рёбрами, лениво приоткрыла один глаз:

«Угу. Тогда чего ты улыбаешься, бухгалтер?»

— Заткнись, — сказала ей Сакура.

И не перестала.

День второй

Он приехал к полудню.

Сакура как раз отрабатывала замах — уже почти сносный, Гай за утро вбил в неё больше техники, чем она думала, что способна вместить, — когда краем глаза заметила движение у кромки поля.

Чёрная машина. И — фигура, вышедшая из неё.

Без костюма. Тёмное поло, светлые брюки, тёмные очки. Саске Учиха в выходной версии оказался ещё невыносимее, чем в деловой: костюм хотя бы говорил «я на работе, держи дистанцию», а это — это говорило «я могу позволить себе расслабиться, и тебе всё равно ничего не светит».

— УЧИХА-САН! — взревел Гай, бросаясь навстречу с распростёртыми объятиями, от которых Саске уклонился с грацией человека, делавшего это много раз. — ВАША НЕВЕСТА — ФЕНИКС! Она восстала из пепла промахов! Смотрите, СМОТРИТЕ, какой замах!

— Вижу, — ровно сказал Саске, снимая очки. Его взгляд скользнул по Сакуре — быстро, считывающе. — Локоть проваливается.

Сакура опустила клюшку.

— Знаешь, — сказала она сладко, — а я и забыла, какой ты тёплый, солнечный человек. «Здравствуй, Сакура». «Рад тебя видеть, Сакура». Нет? Сразу про локоть?

— Здравствуй. Локоть проваливается.

Гай за его спиной издал звук, средний между восторгом и рыданием.

— Я ОСТАВЛЮ ВАС! — провозгласил он. — Учитель должен уметь отойти в сторону, когда ученик готов! Я буду вон там — отрабатывать удары на руках! ЕСЛИ ПОНАДОБЛЮСЬ — КРИЧИТЕ!

И умчался, оставив за собой облако чистого энтузиазма.

Стало тихо. Только ветер шуршал в подстриженной траве да где-то вдалеке стучали чужие клюшки.

Саске подошёл. Взял со скамьи запасную клюшку — ту, что лежала у её сумки. И замер на секунду, разглядывая её.

— Откуда это? — спросил он.

Сакура проследила за его взглядом. На рукояти, мелким аккуратным гравированным шрифтом, было выбито: «Не промахнись».

— Понятия не имею, — пожала она плечами. — Лежала тут утром. Я думала, ты заказал.

Что-то едва уловимое мелькнуло в его лице. Не удивление — он не удивлялся. Скорее... узнавание. Как будто он понял, чьих это рук дело, и не собирался говорить.

— Гай, — коротко сказал он. И всё.

— А-а. — Сакура хмыкнула. — Трогательно. У меня появился личный мотиватор на металле.

— Покажи замах, — сказал Саске, возвращая разговор в деловое русло. — Тот, которым ты хвасталась в переписке.

— Я не хвасталась. Я информировала инвестора.

— Покажи.

Сакура вздохнула, встала в стойку, занесла клюшку — и ударила.

Мяч сорвался, пролетел метров тридцать и ушёл вправо, в неправильную сторону.

— Локоть, — сказал Саске.

— Я поняла про локоть!

— Не поняла. — Он положил свою клюшку на скамью. — Иначе бы не проваливался.

И — подошёл.

Сакура почувствовала это раньше, чем увидела: тёплое присутствие за спиной, совсем близко, на расстоянии вдоха. Он не обнял её — ничего такого. Просто встал сзади и протянул руку, накрыв своей ладонью её ладонь на рукояти клюшки. Вторую руку положил ей чуть выше локтя — того самого, виноватого.

— Вот так, — сказал он негромко, у самого её виска. — Не поднимай плечо. Веди от корпуса, не от рук. Локоть — прямой.

Голос был ровный, деловой, объясняющий. Совершенно профессиональный.

Но он был тёплый. Не ледяной — тёплый. Живой человек, а не та машина, которой его все считали. От него едва уловимо пахло чем-то древесным и дорогим, и его ладонь поверх её ладони была сухой и твёрдой, и Сакура — мастер держать лицо, человек, прошедший сорок один промах и не дрогнувший, — вдруг очень остро ощутила, насколько он настоящий.

Это длилось секунды три.

— Поняла? — спросил Саске.

— Поняла, — сказала Сакура. Голос вышел чуть ровнее, чем ей хотелось бы. Слишком ровный. Подозрительно ровный.

И он отступил.

Быстро. На полшага раньше, чем требовалось, — так же, как тогда, в переговорной, когда отдёргивал руку от ручки. Так делают не равнодушные. Так делают те, кто очень хорошо контролирует себя — и боится момента, когда контроль может дрогнуть.

Сакура отметила это краем сознания. И спрятала — в ту же папку, где уже лежали «пункт восемь» и «он помнит мою подачу».

Папка медленно, незаметно для неё самой, становилась толще.

— Бей, — сказал Саске, отойдя на безопасное расстояние и снова надев лицо инвестора.

Она ударила.

Мяч сорвался — и пошёл ровно. Прямо. Красиво. Метров шестьдесят, точно по линии, и опустился почти там, где надо.

Сакура замерла. Потом медленно обернулась.

— Я... — начала она.

— Локоть, — кивнул Саске. — Видишь.

— Не порти момент, Учиха, — сказала Сакура, но губы сами расползались в улыбке — настоящей, не наклеенной, дурацкой и счастливой, как у ребёнка, у которого впервые получилось. — Я только что попала. КУДА ХОТЕЛА. Дай мне три секунды погордиться.

И тут — на одно короткое мгновение — случилось странное.

Саске смотрел на неё. На эту растрёпанную, раскрасневшуюся на солнце, перепачканную травой женщину, которая радовалась попаданию в гольфе так, будто выиграла войну. И уголок его рта дрогнул. Чуть-чуть. На миллиметр.

Он не улыбнулся. Учиха не улыбались на людях.

Но это было ближе к улыбке, чем всё, что Сакура видела от него за десять лет.

— Три секунды, — сказал он. — Потом ещё пятьдесят мячей. До субботы два дня.

— Тиран, — вздохнула Сакура, поворачиваясь к подставке.

— Инвестор, — поправил он.

Где-то на другом конце поля Майто Гай, стоя на руках, заорал что-то про ВЕСНУ ЮНОСТИ и едва не свалился в пруд.

В машине по дороге домой Сакура смотрела на свои ладони — те самые, которых полчаса назад касалась его рука.

И улыбалась. Не наклеенной улыбкой — настоящей, медленной, хищной.

«Он отступил, — думала она. — Слишком быстро отступил. На полшага раньше, чем нужно. Контролирует себя до судорог — значит, есть что контролировать».

Это была не влюблённость. Это был азарт игрока, увидевшего слабину в чужой обороне.

Потому что денег, которые ей платил Учиха, было мало. Шесть месяцев, разовый перевод, неустойка — это закроет долги, да. Это даст выдохнуть, да. Но «выдохнуть» — не «жить в достатке всю оставшуюся жизнь». А вот стать Учиха — не на бумаге, не на полгода, а по-настоящему, с фамилией, с домом, с банковским счётом без дна — вот это меняло всё.

И ещё одно Сакура отметила — холодно, по-деловому. Кольцо на её пальце было её собственным, старым, школьным. Для Ино сошло. Но Хьюга — не Ино. Микото — тем более. Её мать наверняка с одного взгляда отличит ломбардную мелочь от настоящего камня. Сакура усмехнулась. «Что ж, Учиха. Если хочешь, чтобы я прошла твою мать, — придётся раскошелиться на камень. И, держу пари, ты это уже и сам просчитал. Ты же всё считаешь».

Контракт давал ей шесть месяцев доступа к мужчине, которого вся Коноха считала неприступным.

Шесть месяцев — это очень много, если уметь читать людей с одного взгляда.

— Так, Учиха, — сказала она вслух, разглядывая собственные ногти. — Ты думаешь, ты нанял невесту. А я думаю, что ты — самая выгодная инвестиция в моей жизни. И я намерена получить с тебя всё. С процентами.

Внутренняя Сакура, развалившись где-то под рёбрами, лениво потянулась и оскалилась:

«Вот это другой разговор. Окольцуем красавчика».

— Окольцуем, — согласилась Сакура.

И только где-то очень глубоко, под азартом, под расчётом, под маской охотницы, шевельнулось что-то предательски-тёплое — память о сухой твёрдой ладони на её ладони и о том, как от него пахло не операционной и не деньгами, а живым человеком.

Сакура придушила это на месте. Как сорняк.

С этим она разберётся потом. Если оно вообще того стоит.

«Главное правило, — напомнила она себе, глядя в окно на проплывающий город. — Влюбить его. Не влюбиться самой. Тот, кто влюбляется первым, — проигрывает».

Она ещё не знала, насколько окажется права.