Глава 20. Сон на двоих и семейные тайны

От лица Василия (Басты)

Сообщение от Лии пришло глухой ночью, когда загородный дом уже погрузился в тишину. Короткая строчка на экране айфона обожгла изнутри: «Дядь Вась, тут новые приколы. Помимо башки, траблы с сердцем. Оказывается, папино наследство. Врачи в шоке, пытаются стабилизировать до послезавтра».

Я сидел на кухне, сжимая в руке остывшую кружку чая, и тупо смотрел в окно на темные кроны деревьев. Внутри всё похолодело. Саня, покойный брат, всю жизнь мучился с сердцем, глушил боль таблетками и работой, никому не жаловался. И теперь эта же проклятая генетика настигла его старшую дочь. В двадцать два года.

Кое-как добравшись до дивана, я забылся тяжелым, тревожным сном. И привиделось мне то, от чего перехватило дыхание.

Я оказался на каком-то бесконечном, залитом чистым белым светом поле. Воздух был легким, теплым, без единого звука. И прямо посреди этого поля, спиной к нему, стоял мужчина в простом светлом свитере. Родная, до боли знакомая осанка.

— Саня? — позвал я, сделав шаг вперед.

Мужчина медленно обернулся. Это был он. Мой брат. Выглядел спокойно, молодо, без тех глубоких морщин, что прорезали его лицо в последние годы жизни. Я почувствовал, как к горлу подкатил ком, а из груди вырвался злой, надрывный шепот:

— Саня, брат... Ну ты и урод. Ты зачем девчонку за собой тянешь? Ей двадцать два, Саня! У неё Тёма, у неё мелкая на руках, она за троих пашет, а тут твоё же сердце ей ломает жизнь! Ты её забрать к себе решил?!

Саня посмотрел на меня долгим, грустным взглядом, качнул head и тихо, но отчетливо произнес:

— Я не забираю её, Вася. Ей еще рано сюда. Да и если бы пришло время... забирал бы её не я.

Я нахмурился, не понимая:

— А кто тогда?

— Её мать, — спокойно ответил брат, и от этих слов у меня во сне волосы встали дыбом. — Лия ведь до сих пор думает, что мать погибла тогда вместе со мной в машине. Но ты же знаешь правду, Вася.  их мать выжила. Она жива, просто сломалась, уехала, скрылась от всего мира, оставив девчонку один на один с этой лавиной проблем. Лие пора открыть сердце, Вася. Она закрыла его под тысячу и один замок, заковала в этот свой железный корсет, никого не подпускает, не плачет, не просит помощи.

Саня опустил голову, и в его голосе прорезалась такая глубинная, невыносимая боль, какую может чувствовать только отец:

— Я каждую секунду здесь виню себя за то, что оставил её. За то, что не уберег, не досмотрел, повесил на её молодые плечи всю нашу семью. Ей тяжело, Вася. Передай ей... пусть откроет замки. Пусть позволит себе быть просто девчонкой, иначе это сердце не выдержит нагрузки.

Образ брата начал медленно таять в белом мареве, а его последние слова эхом отозвались в моей голове.

Я резко открыл глаза и сел на диване, тяжело дыша. На лбу выступил холодный пот. За окном уже брезжил серый подмосковный рассвет. Сон был слишком реальным. Я взял телефон, посмотрел на диалог с Лией и понял: когда она вернется из Анталии, нам предстоит очень тяжелый, честный разговор. Пора открывать замки, которые она нацепила на свою душу.

От лица Егора Крида

Прошло два дня с тех пор, как джип Лии скрылся за поворотом, увозя её в аэропорт. Два дня, за которые я практически не спал. Я ходил по своей огромной квартире в Сити — той самой, которую снимал у неё за безумные деньги, — и ловил себя на мысли, что стены пентхауса давят на меня как никогда прежде.

Вся эта глянцевая жизнь, концерты, новые треки, обсуждения альбома «Pussy Boy 2.0» на ВК Фесте — всё это резко поблекло и показалось какой-то картонной декорацией. Из головы не выходил её ледяной взгляд, запах сигаретного дыма на парковке и те слова, которые она бросила мне в лицо: «Когда ты в последний раз был живым, Егор?»

Я подошёл к панорамному окну, глядя на проплывающие мимо облака. Раньше я думал, что меня цепляет её дерзость, эта маска «бессмертной кошки» с девятью жизнями, которой наплевать на авторитеты и правила. Но за эти сорок восемь часов, сопоставив всё, что рассказал Баста, я наконец-то заглянул глубже.

Я вспомнил, как она держала на руках заплаканную младшую сестру, как строго, но с затаённой нежностью строила Тёму, как тащила на себе огромный воз чужих проблем в свои неполные двадцать три года, пряча седые пряди под капюшоном оверсайз-худи. Она не была железной. Она была живой, израненной, но невероятно сильной.

И в этой ночной тишине, глядя на огни Москвы, я впервые признался самому себе в том, от чего раньше точно попытался бы убежать.

Я люблю её.

Это не было привычной мимолётной влюблённостью в красивую картинку из индустрии. Я полюбил её настоящую — со всей её колючестью, шрамами на душе и запредельной честностью. И самое главное — я полюбил её детишек. Тёму, который пытается казаться крутым блогером, и эту маленькую Лию, которая засыпает только на её руках. Они стали для неё всем миром, и я поймал себя на чёткой, осознанной мысли: я хочу стать частью этого мира. Я хочу быть рядом, защищать их и помогать ей нести этот неподъёмный груз, чтобы она наконец-то смогла снять свой железный корсет и просто спокойно выдохнуть.

Я достал телефон, открыл пустой чат с Лией и замер. В Турции как раз шла подготовка к её операции. Набрав короткое: «Я рядом. Возвращайся», я нажал «отправить» и остался ждать, надеясь, что её сердце выдержит этот главный бой.

От лица Лии

Белые больничные стены клиники в Анталии поплыли, растворяясь в густом, вязком тумане. Писк кардиомонитора, который фиксировал сбои в моём уставшем сердце, стал тише, а потом и вовсе исчез. Я открыла глаза и поняла, что стою посреди бесконечного, серого пространства, где не было ни звуков, ни ветра, ни времени. Только пустота.

И посреди этой пустоты стоял он. Отец. Точно такой же, каким я помнила его до той проклятой аварии. Живой, спокойный, в своём любимом свитере.

— Папа! — мой голос сорвался на надрывный, сумасшедший крик. Все шлюзы, которые я удерживала три года, сорвало в одну секунду. — Папа, я хочу остаться здесь! Я больше не могу, я устала! Устала от всего этого ада! От Тёмы, который вечно ебёт мне мозги и косячит на ровном месте, от маленькой Лии, от вечной ответственности, от судов, опеки, налогов, Сити... от всей этой фальшивой жизни! Лучше бы я тогда была в той машине вместе с тобой! Если бы я погибла вместо тебя, всем было бы намного класснее! Ты бы вырастил их нормально, а не я!

Я рванула капюшон своего оверсайз-худи вниз, пальцами вцепляясь в собственные волосы у корней, и силой притянула его голову ближе, заставляя смотреть на моё отражение.

— Посмотри на меня! Мне двадцать два года, папа! Двадцать два! А у меня вся голова белая, там полно седых волос! За что этот грёбаный мир так борется со мной?! За что он меня ломает?! Душа у всех вокруг гнилая, мир давно пошёл по пизде, а все вокруг за какую-то любовь борются... Да нет никакой любви! Это просто витамин, химия, гормоны в башке, и больше ничего!

Отец грустно посмотрел на меня, в его глазах стояли слёзы, которые я никогда не видела при его жизни. Он мягко протянул руку, пытаясь коснуться моих волос, но его ладонь словно промелькнула сквозь воздух.

— Я сам не знаю ответов на все эти вопросы, доченька... — тихо, с глубокой болью произнёс он. — Не знаю, почему мир так жесток к тебе. Но насамом деле ответ знает твой прадед. Он стоит прямо за тобой. Поговори с ним.

Я резко обернулась. В паре шагов от нас, соткавшись из серого тумана, стоял пожилой мужчина в старой военной шинели без погон. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, но взгляд был таким же стальным и пронзительным, как у всех в нашем роду Ковалевых.

— Сколько ещё мне быть актёром в этом погоревшем театре?! — выкрикнула я прямо ему в лицо, сжимая кулаки до крови. — Сколько ещё строить из себя железную леди и притворяться бессмертной, если внутри нет ничего, кроме звенящей пустоты?! Кроме того факта, что судьба просто решила срезать все мои мечты? Я ведь просто хотела уехать из этой страны, жить в своё удовольствие, путешествовать, учить детей языкам и быть наконец-то самой собой! Но мир, как всегда, ломает всё, к чему я прикасаюсь!

Прадед молчал, внимательно вглядываясь в мою израненную душу. Я сделала шаг ближе, тяжело дыша от подступающей к горлу истерики:

— Если я выберу остаться там, в реальном мире, и продолжу тащить этот воз — каждый божий день будет повторяться та же самая история. Стресс, нервы, сигареты пачками, больницы, и моё сердце просто разорвётся. Если я выберу бросить всё, забрать свои деньги и уехать жить для себя — Тёма и мелкая вырастут и будут всю жизнь меня винить в том, что я их предала и бросила. Три варианта мне не дано! Либо сдохнуть на этой работе, либо стать тварью, либо... остаться здесь, с вами.

Прадед сделал медленный шаг вперёд, его тяжёлая, тёплая рука легла мне на плечо. Этот жест внезапно принёс такое дикое, давно забытое чувство безопасности, что у меня перехватило дыхание.

— Третий вариант есть всегда, Лия, — негромко, но чертовски весомо произнёс прадед, глядя мне прямо в глаза. — Оставайся пока тут. Выспись, девочка. Ты не спала три года. Побудь немного в том мире, который мог бы быть у вас, если бы не случилось той аварии твоего отца. Отдохни. Твоё время на земле ещё не истекло, но твоему сердцу нужен этот покой. Просто закрой глаза и поспи здесь, с нами.

Я посмотрела на отца, который ласково улыбался мне издалека, затем на прадеда. Силы окончательно покинули меня. Железный корсет внутри меня впервые за три года ослаб, и я, закрыв глаза, медленно опустилась на серую траву этого странного сна, проваливаясь в глубокий, целительный покой, пока турецкие реаниматологи в реальном мире боролись за каждый удар моего пульса.