Глава 8. Лекарство, которого нет в аптеках

Утро не просто началось — оно обрушилось на меня тяжелым, серым прессом. Когда я попытался открыть глаза, веки показались налитыми свинцом, а свет из окна, обычно такой уютный, больно резанул по зрачкам. Голова пульсировала в такт бешеному ритму сердца, и каждый этот удар отдавался в висках тупой, изматывающей болью. Тело не просто ныло — оно горело. Казалось, под кожей вместо крови течёт расплавленный металл, и даже легкое прикосновение простыни вызывало неприятный озноб.

Мама вошла в комнату бесшумно, принесла стакан воды и несколько таблеток. Её прохладная ладонь на моём лбу на мгновение принесла облегчение, но стоило ей уйти, как жар снова взял своё.— У тебя высокая температура, Раф. Лежи, я задерну шторы, — тихо сказала она.

Я остался один. В комнате воцарился полумрак. Я лежал, уставившись в потолок, и следил за тем, как редкие блики света от проезжающих машин ползают по белой штукатурке. Одиночество в болезни ощущается особенно остро. Мир там, за окном, продолжал жить: кто-то спешил на работу, кто-то смеялся в школьных коридорах, а я был заперт здесь, в коконе из одеял и собственной немощи. Постепенно мысли спутались, реальность поплыла, и я провалился в тяжелый, вязкий сон.

Мне снилось что-то неопределенное — шум ветра и шелест страниц. А потом сквозь сон я почувствовал нечто невероятное. Что-то бесконечно нежное и прохладное коснулось моего лица. Это не было похоже на мамину руку — это прикосновение было трепетным, почти невесомым, как будто кто-то боялся меня спугнуть. Пальцы осторожно отвели прилипшую ко лбу прядь волос. Я вдохнул и замер: в воздухе разлился едва уловимый аромат её духов — смесь свежих цветов и чего-то сладкого, родного.

— Салли?.. — прошептал я, едва приоткрыв глаза. Горло пересохло, и имя прозвучало как надтреснутый выдох.

— Что? — послышался тихий, ласковый смешок.

Зрение сфокусировалось не сразу, но когда это произошло, сердце пропустило удар. На краю моей кровати, в мягком полумраке комнаты, сидела Кристина. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько искренней тревоги и тепла, что мне на мгновение показалось, будто жар отступил сам собой.

— Мадам Шарлин сказала, что ты заболел, — она улыбнулась, и эта улыбка была ярче любого солнца. — Я не смогла досидеть до конца. Отпросилась с последних двух уроков.

Она снова приложила ладонь к моему лбу, проверяя температуру, и я невольно прикрыл глаза от удовольствия.— Мадам Гюссо так на меня осуждающе смотрела, когда я уходила, — Кристина задорно сморщила носик. — Наверняка подумала, что я просто прогуливаю. Если бы она знала, что я иду спасать одного упрямого больного...

Внутри меня будто разлился теплый свет. Боль в голове всё ещё была, но она перестала иметь значение. Главное было в том, что она здесь. Кристина, которая всегда казалась мне такой недосягаемой, сидела сейчас рядом, сбежав с уроков ради меня. Мир вокруг перестал быть серым и душным. Он засиял, расцвел тысячами красок, которые я видел только в её присутствии. Она не забыла. Я действительно ей нужен.

— Спасибо, — сказал я, и это было самое искреннее слово в моей жизни. Я попытался улыбнуться, хотя мышцы лица всё ещё плохо слушались.

— Не за что, глупый, — она легонько щелкнула меня по носу. — А теперь лежи тихо, я пойду посмотрю, чем тебя можно накормить.

Она поднялась и выскользнула из комнаты. Я слушал её удаляющиеся шаги, звук открывающегося холодильника, звяканье посуды. Весь этот привычный домашний шум вдруг наполнился для меня новым смыслом.

Спустя десять минут я, вопреки слабости, решил встать. Держась за стену и борясь с легким головокружением, я добрался до кухни. Кристина стояла у плиты. Она сняла школьный пиджак, закатала рукава блузки и что-то сосредоточенно помешивала в кастрюле. На столе уже стояла тарелка, и в воздухе плыл чудесный аромат супа.

Она обернулась и нахмурилась, увидев меня:— Раф! Я же сказала — лежать!

— Мне стало скучно без твоего голоса, — признался я, усаживаясь на стул.

Она смягчилась и, продолжая помешивать суп, начала рассказывать мне о том, как прошёл день в школе. Она говорила о том, как смешно запутался в словах учитель истории, о том, что в столовой сегодня давали невкусные булочки, и о том, как пусто было в классе без меня.

Я слушал её, наблюдал за тем, как золотистый свет вечернего солнца играет в её волосах, и понимал одну простую вещь. Мой жар, мои головные боли — всё это было мелочью. Настоящее лекарство не в таблетках, которые дала мама. Оно здесь, в этом уютном голосе, в запахе супа и в том, как Кристина по-хозяйски поправляет полотенце на моей кухне.

Глядя на неё, я чувствовал, как по телу разливается не болезненный жар, а приятное, уютное тепло. В этот момент я понял окончательно: я не просто очередной знакомый в её списке. Я важен ей так же сильно, как и она мне. И это осознание было самым прекрасным чувством во всей вселенной.