Глава 3. Голубой шелк и школьный хаос

Понедельник в Лионе — это всегда испытание. Особенно когда солнце только начинает облизывать черепичные крыши домов, а ты лежишь в кровати, свесив ноги с края (мой рост всё-таки не рассчитан на стандартные матрасы), и пытаешься найти хотя бы одну причину, чтобы встать. Родители уехали рано — я слышал, как хлопнула входная дверь и заурчал мотор папиной машины. В доме воцарилась та самая утренняя тишина, которая так и шепчет: «Забей на школу, Раф, поспи еще часок».

Но планы на прогул рассыпались в прах, когда в дверь настойчиво постучали. Нетерпимо, ритмично — так стучать мог только один человек во всем мире.

Я накинул толстовку и, сонный, поплелся открывать. Щелкнул замком, распахнул дверь и... замер. Сон смыло мощной волной, едва я увидел её на пороге.

— Доброе утро, соня! — Салли сияла так ярко, что мне захотелось зажмуриться.

На ней была чудесная голубая блузка из тонкой ткани, которая делала её зеленые глаза почти прозрачными, и черные брюки, расширяющиеся книзу — Габриэль называет их «клеш», а Салли говорит, что это «винтажный шик». Её вечно непокорные кудри сегодня были усмирены и собраны в высокий хвост, открывая изящную шею. Она пахла свежестью, весной и немного — домашними круассанами.

— Салли? Что ты тут делаешь так рано? — мой голос прозвучал предательски хрипло.

— Мы решили заехать за тобой, — она кивнула в сторону дороги, где уже басовито урчал автомобиль. — Не оставлять же тебя один на один с понедельником.

Оказалось, Габи сегодня был в хорошем расположении духа. Наш бессменный водитель сидел за рулем, постукивая пальцами по приборной панели. Габриэль Сальваторе — человек-скала. Когда он молчит (а делает он это 90% времени), кажется, что его лицо высечено из того же гранита, что и статуи на площади Белькур. Но я знал один секрет: Габи не такой уж каменный, если заговорить с ним о классическом роке или о старой «Альфа Ромео», которую он мечтал восстановить.

— Здорово, Раф. Прыгай назад, — Габи едва заметно кивнул мне. — Кристи, не забудь пристегнуться, я не собираюсь оплачивать твои штрафы своим временем.

Пока мы ехали по проснувшимся улицам Лиона, я наблюдал за Салли через зеркало заднего вида. Она увлеченно рассказывала Габриэлю о каком-то сне, а я просто наслаждался тем, как голубой шелк её блузки переливается в лучах утреннего солнца.

— Габи, ну скажи, что тот гитарный рифф в конце был гениальным! — вдруг воскликнула она.

Лед на лице Габриэля дрогнул. Он усмехнулся — редкость, сравнимая с падением метеорита.— Гениальным? Салли, это был обычный блюзовый квадрат. Но для твоего уровня... сойдет.

Мы с Салли переглянулись и прыснули со смеха. В этом был весь Габи: даже похвала от него звучала как сложный философский трактат.

*

Школьный день закрутился в безумном ритме. Мы с Салли учились в разных классах и на разных этажах, но это только добавляло остроты. Каждый переход из кабинета в кабинет превращался в квест «Найди Сальваторе в толпе».

На большой перемене я увидел её в конце коридора. Она стояла у окна с какой-то книгой, а вокруг неё роились одноклассники, но для меня она всё равно оставалась той самой картинкой, выделяющейся на фоне серой школьной суеты. Я подкрался сзади и легонько дернул её за хвост.

— Эй! — она обернулась, готовая возмутиться, но, увидев меня, тут же расцвела. — Сорель, ты ведешь себя как ребенок!

— Это профессиональная деформация спортсмена, Салли, — я прислонился к стене рядом, наслаждаясь тем, что я на голову выше всех проходящих мимо, и могу просто смотреть на неё сверху вниз. — Как там твой Пруст? Всё еще ищет утраченное время?

— Это не Пруст, это поэзия Бодлера, — она серьезно поправила обложку. — Хочешь, прочитаю?

— Только если ты пообещаешь, что после этого мы пойдем в столовую и съедим всё, что там осталось, — я подмигнул ей.

Мы провели обеденный перерыв, смеясь над странными привычками учителей и воруя друг у друга картошку фри. Весь мир вокруг — контрольные, формулы по физике, шумные толпы в лицейских коридорах — казался просто декорациями. Важной была только эта голубая блузка напротив меня и её звонкий смех, который заставлял меня забыть, что сегодня понедельник.

В какой-то момент, когда Салли увлеченно объясняла мне разницу между импрессионизмом и экспрессионизмом, я поймал себя на том, что вообще не слушаю слова. Я смотрел на то, как её губы забавно изгибаются, когда она произносит сложные термины, и чувствовал, как внутри меня разливается теплое, тягучее чувство.

Школа была местом правил и оценок. Но в моей личной ведомости у Кристины Сальваторе уже давно стояло «Превосходно» по всем пунктам. И никакая математика не могла высчитать формулу того, как сильно мне хотелось просто взять её за руку прямо здесь, под прицелом сотен любопытных глаз.