Запрет на чуства

Белый потолок. Писк монитора. Мерный, раздражающий звук, который отсчитывал секунды её новой, ограниченной жизни.

Николь открыла глаза. В нос ударил резкий запах спирта и медикаментов, от которого закружилась голова. Она попыталась пошевелиться, но грудную клетку словно сковали стальные обручи. К её руке тянулись тонкие прозрачные трубки капельницы.

— Тише, Никки, — раздался тихий голос Дилы. Сестра сидела на краю стула, её глаза были красными от слез. — Ты в больнице. Всё самое страшное позади.

В палату вошел врач — пожилой мужчина с усталым взглядом. Он долго смотрел на показатели монитора, а затем перевел взгляд на Николь.

— Ты напугала нас, девочка, — сказал он, поправляя очки. — Твое сердце... оно как тонкое стекло. Последний приступ нанес серьезный урон. Теперь правила меняются. Тебе запрещены любые физические нагрузки, но, что еще важнее, тебе запрещены любые сильные эмоции. Никакого страха, никакой злости, никакой... — он запнулся, — страсти. Любое резкое ускорение пульса может стать последним. Понимаешь?

Николь медленно кивнула. Она понимала. Теперь она была заперта внутри собственного тела, как в клетке, где ключом к выходу был покой.

— К тебе пришли, — шепнула Дила, когда врач вышел. — Мартин здесь уже три часа. И... Итан. Он не уходит, хотя Мартин пытался его прогнать. В коридоре едва снова не дошло до драки, пока медсестры не пригрозили вызвать полицию.

Первым пустили Мартина. Он вошел, сжимая в руках огромный букет алых роз. Их аромат был таким тяжелым и сладким, что Николь захотелось отвернуться.

— Прости меня, — он упал на колени перед кроватью, схватив её свободную руку. — Это всё он. Если бы Итан не лез к тебе, ничего бы не случилось. Я обещаю, я больше не позволю ему даже смотреть в твою сторону. Мы уедем, переведемся в другую школу...

Николь смотрела на его искаженное лицо и чувствовала, как внутри начинает нарастать тревога. Монитор за её спиной запищал чаще: пип-пип-пип.

— Мартин, пожалуйста... — прошептала она. — Не надо. Просто... уйди. Мне нужен покой. Твоя злость... она душит меня.

— Но я люблю тебя! — воскликнул он, и этот возглас отозвался острой болью в её груди.

Медсестра тут же вошла в палату и вежливо, но решительно выпроводила Мартина.

Николь закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Ей казалось, что розы в вазе высасывают из комнаты весь кислород. Но через несколько минут дверь снова тихо скрипнула.

Она ожидала увидеть врача, но это был Итан. Он выглядел совсем не так, как обычно. Растрепанные волосы, синяк под глазом после драки с Мартином и... тишина в движениях. Он не подошел близко. Остался стоять у двери.

В его руках не было роз. Он протянул ей небольшой горшочек с живой лавандой. Настоящей, пахнущей свежестью, ветром и далекими полями.

— Я узнал, что это помогает, — негромко сказал он. Его голос не вызывал у неё тревоги, он был как прохладная вода. — Извини. Я не знал, что всё настолько серьезно. Я думал... это просто игра.

— Мы оба доигрались, Итан, — Николь слабо улыбнулась, глядя на сиреневые цветы. — Теперь мне нельзя играть. Мне нельзя даже чувствовать.

Итан сделал один осторожный шаг вперед. — Я буду твоей тишиной, Николь. Если Мартин — это шум, то я буду твоим лавандовым полем. Я не буду приближаться, если это заставляет твое сердце биться быстрее. Но я не оставлю тебя.

Монитор замер на одной спокойной частоте. Николь втянула носом тонкий аромат лаванды. Впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно — без криков Мартина, без видео Нэйс, без школьных сплетен.

— Итан... — позвала она.— Ш-ш-ш, — он приложил палец к губам. — Не говори ничего. Просто дыши.

Он поставил горшок с лавандой на тумбочку рядом с её кроватью и вышел из палаты так же тихо, как вошел. А Николь осталась лежать, глядя на цветы. Она знала, что за дверью Мартин рвет и метает, требуя её внимания. Но здесь, внутри, пахло лавандой, и её израненное сердце впервые за долгое время билось спокойно.