Part 2: "Heir After the Battle" | Часть 2 "Наследник после Битвы"

***Битва закончилась. Не победными фанфарами, а под тихий, алый заход солнца, который залил поле у Монжизара таким густым багрянцем, что казалось - небо отражает землю, а земля всё ещё истекает в небо. Этот свет был слишком похож на кровь, напоминая не о славе, а о цене. О цене, заплаченной за каждый клочок этой выжженной земли. И в центре этого кровавого света, на фоне тёмных силуэтов воронья, стояла одна-единственная белая фигура. Странный, невозможный островок чистоты посреди всеобщего тления.

Битва отгремела, оставив после себя глухую, звенящую тишину. Тишину, которую заполнял теперь только стон ветра в щитах, ржание израненных коней да приглушённые молитвы - благодарственные или погребальные.

Король. Он стоял на том же холме. Конь под ним тяжело дышал, пар вырывался из ноздрей клубами, смешиваясь с пылью, ещё висевшей в воздухе. С поля доносился сладковато-горький, тошнотворно знакомый запах - запах горячего железа, крови и смерти. Запах победы, думал он без всякой радости. Ещё один слой для его белой мантии, которую ветер уже не мог отчистить.

- Победа, государь. Саладин отступает.

Голос Рено де Шатильона, хриплый от крика, прозвучал рядом. Балдуин медленно, чтобы не выдать дрожи в исхудавшем теле, повернул голову в тряпичной перчатке. Сквозь узкие щели маски он увидел лицо старшего барона - закопчённое, в поте и брызгах чужой крови, но сияющее диким, хищным ликованием. Ликованием здорового зверя, который утолил свою жажду.

Балдуин лишь слегка склонил голову. Железо прохладно коснулось кожи, которой уже не было. "Пусть ликуют," - подумал он. - "Им это позволено. Их плоть цела, их лица открыты солнцу и ветру. Моя победа - другого рода. Она в том, что я ещё держусь в седле. Что я ещё дышу, а не лежу в палатке, слушая, как кто-то шепчут над моим ложем."

Он дал шпоры коню - лёгкое, едва ощутимое движение ногами, которые почти не слушались. Конь, выдрессированный до идеала послушания, двинулся шагом вниз, к лагерю. Белая фигура медленно плыла сквозь стройные ряды воинов. Они расступались, и в их глазах, поднятых к нему, был не только обычный страх или почтение перед короной. Там был почти суеверный трепет. Он выжил. Он снова повёл нас. Сам. Прокажённый король.

Они видели легенду. Он же чувствовал только нарастающую волну боли. Каждый шаг коня отдавался тупым гулом в костях, каждое движение тела натягивало и без того воспалённую кожу под доспехами. Тело его было похоже на старый пергамент, изъеденный огнём, - хрупкое, готовое рассыпаться в прах от неосторожного прикосновения. Но дисциплина духа была крепче любой стали. Он держал спину прямой, как меч.

В его королевском шатре воздух был прохладен и тяжёл от запаха лекарственных трав, ладана и старого дерева. Здесь не пахло пылью и смертью. Здесь пахло его болезнью, тщательно замаскированной, но от того не менее явной.

Когда за ним закрылся полог, мир сузился до размеров этой клетки из ковров и шёлковых тканей. Слуги, лица которых были бесстрастны, как у статуй, двинулись к нему. Их руки, ловкие и быстрые, привычные к этой скорбной процедуре, принялись расстёгивать пряжки, снимать латы. Каждый снятый кусок железа облегчал вес и обнажал новый пласт агонии. Под кольчугой была стёганая ткань, пропитанная потом и сукровицей. Под ней - белоснежная рубаха, уже не такая белая у ворота и на локтях.

И вот осталась только она. Льняная, мягкая. Последний барьер между ним и правдой.Он поднял руки - движение, дававшееся с невероятным трудом. Старший слуга, немой старик по имени Гильом, принял маску.

На миг Балдуин закрыл глаза, наслаждаясь редким, почти забытым чувством - прохладой воздуха на том, что осталось от его лица. Он не видел себя, но чувствовал: обветренные, покрытые струпьями и язвами щёки, запавшие глазницы, губы, потерявшие форму. Лицо, которое перестало быть человеческим ещё до того, как он узнал, что значит быть мужчиной.

Рубаху снимали с особой осторожностью, как снимают пелены с мумии. Воздух в шатре сдвинулся, наполнившись новым, ужасным запахом - запахом гниющей плоти, смешанным с ароматом целебных мазей. Это был запах его трона. Запах его власти.

Он стоял посреди шатра, обнажённый перед немногими, кому было позволено это видеть. Его тело - это карта страданий: багровые пятна, впалые язвы, бледная, почти прозрачная кожа, обтягивающая хрупкие кости. Ожоги войны, наложенные на ожоги проказы. Два огня, пожиравшие его снаружи и изнутри. Гильом поднёс к его губам кубок с густым, тёмным отваром из мака и мандрагоры. Напиток забвения. Балдуин отпил глоток, ощущая горьковатую влагу на языке, который уже плохо различал вкусы. Через несколько минут острая пила боли притупится, превратится в глухой, далёкий гул. До утра.

Его уложили на походную кровать, застеленную мягчайшими мехами, которые всё равно жгли кожу, как грубая дерюга. Слуги начали свою ежевечернюю работу: омовение ран, смену повязок, втирание мазей. Он лежал неподвижно, глядя в потолок шатра, где колыхались тени от светильников. За пологом доносились звуки победного лагеря: смех, песни, звон кубков. Звуки жизни, кипящей без него.

Он закрыл глаза под повязкой, пропитанной миррой. Сегодня он снова удержал стену. Сегодня Иерусалим мог спать спокойно. Цена была известна лишь ему и Богу, Который, казалось, взирал на эту цену с ледяным молчанием.

Завтра маску наденут снова. Завтра он снова станет Белым Королём. Призраком на коне. Символом.

А пока - только тишина, боль и тяжёлый, сладковатый запах тления, который был ему вернее любого спутника. Он был царём Иерусалима. И его тело было последней, самой неприступной и самой страшной крепостью, которую ему предстояло оборонять до конца.

***