Глава 6: Вне игрового поля

Лондон встретил её тоскливым осенним дождём. Он был не буйным и освежающим, а мелким, назойливым, превращающим серый камень города в мокрое, мрачное зеркало. Такси от аэропорта до её квартиры ехало в пробке, и каждая минута в салоне, пахнущем сыростью и чужими духами, казалась возвращением в тюрьму, из которой её ненадолго выпустили.

Квартира была безупречно чистой, тихой и совершенно безжизненной. Пахло пылью и одиночеством. Гермиона поставила чемодан посреди гостиной, и он казался чужеродным объектом, артефактом из другого мира. Пирог в грубой бумаге она бережно переложила в холодильник, конверт с билетом — в ящик письменного стола. Не спрятала, а просто положила.

Воскресенье прошло в попытках вернуться в колею. Она разбирала почту, стирала, готовила себе ужин, который ела перед телевизором, не видя изображения. Мысленно она составляла список задач на завтра: встречи, отчёты, звонки. Но буквы в блокноте выглядели плоскими, лишёнными смысла.

Понедельник. Министерство Магии.

Её кабинет встретил её всё той же знакомой, удушающей тишиной. Папки лежали ровно там, где она их оставила. На столе — записка от помощника: «Ждут ваши правки по разделу 4.2. Совещание в 11:00».

Она села, надела очки и открыла документ. Пункт о налогообложении гоблинских артефактов. Она прочла первый абзац. Потом второй. На третьем её взгляд упёрся в окно, за которым однообразно моросил дождь. Вместо цифр и параграфов перед глазами встало солнце на каменной площадке и тёмно-синие горы на горизонте. Она покачала головой, пытаясь стряхнуть образ.

— Сосредоточься, Грейнджер, — пробормотала она себе под нос.

К 11:00 она сделала меньше, чем обычно за первый час. На совещании её коллеги, как всегда, спорили о формулировках, ходили по кругу. Гермиона молчала. Раньше она бы уже вскочила, парировала, доказывала. Сейчас она смотрела на их азартные, немного самодовольные лица и думала: «И всё? Вот ради этого мы тратим время?»

— Гермиона, ваше мнение? — обратился к ней глава отдела, Паркинс.

Она медленно перевела на него взгляд.— Я думаю, — сказала она чётко, — что мы за деревьями не видим леса. Этот пункт не решит проблему дискриминации на аукционах. Это косметический ремонт на тонущем корабле.

В кабинете повисло изумлённое молчание. Обычно она предлагала конкретные, пусть и сложные, решения. Не метафоры.— Это... поэтично, — скептически протянул Паркинс. — Но нам нужны поправки к закону, а не философия.

— Именно, — сухо согласилась она и больше не открывала рта.

Вернувшись в кабинет, она не села за стол. Подошла к окну. Дождь теперь стекал по стеклу сплошными потоками, искажая мир за ним. Её телефон вибрировал.

Джинни: «Выживаешь? Я уже скучаю по болгарскому солнцу. И по выражению твоего лица, когда ты ела тот пирог. Кстати, о пироге? 😉»

Гермиона почти улыбнулась.Гермиона: «Выживаю. Пирог цел. Лежит в холодильнике как музейный экспонат. Не решаюсь его тронуть».

Джинни: «Ешь, дура! Экспонаты должны приносить пользу! Иначе зачем он? Позови меня, если решишься — я заскочу, попробуем его вместе и обсудим кое-какой билет...»

Билет. Он лежал в ящике, как неразорвавшийся снаряд. Мысль о нём вызывала не радость, а странную, сковывающую тревогу. Принять приглашение — значило признать, что что-то изменилось. Сделать шаг в неизвестность. А она привыкла контролировать свою жизнь до мелочей.

Вечером она всё-таки достала пирог, разрезала на два аккуратных куска и поставила чайник. Аромат тыквы, корицы и тёплого теста заполнил кухню, и на секунду она снова почувствовала то солнце, ту простую скамью в таверне. Пирог был таким же вкусным. Но есть его одной в тишине лондонской кухни было... неправильно. Это был вкус, созданный для того, чтобы им делиться. Для разговоров. Для молчаливого комфорта вдвоём.

Она допила чай и, против обыкновения, не стала мыть посуду сразу. Прошла в кабинет и села за стол. Перед ней лежала очередная папка. Она открыла её. И снова — стена из текста, которую невозможно было пробить.

Отчаянье, тихое и холодное, подползло к горлу. Она работала ради великой цели. Но где в этой работе была она? Где та Гермиона, которая горела идеей, а не выгорала от дедлайнов? Та, чьи глаза горели, когда она объясняла устройство оборотного зелья, а не тускло смотрели на налоговые кодексы?

Её рука сама потянулась к ящику, где лежал конверт. Она вынула билет, положила его на чистый лист бумаги. Просто смотрела на него. На дату. На логотип команды. На аккуратный штамп VIP-ложи.

«Что я делаю? — подумала она. — Мне тридцать лет, я одна в пустой квартире в дождливом городе, и единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой за последний год, — это воспоминания о трёх днях в чужой стране и билет от человека, которого я едва знаю».

Это было унизительно. И страшно правдиво.

Она взяла ручку. Чистый лист бумаги смотрел на неё упрямой белизной. Она не стала писать письмо Виктору. Она не знала, что сказать. Вместо этого она начала писать список. Не дел. А чувств.

Что я чувствую сейчас:- Пустота.- Усталость, которая не проходит после сна.- Раздражение на коллег, на систему, на себя.- Тоска по... чему? По горному воздуху. По тишине, которая не давит. По разговору, где меня слушают, а не ждут своей очереди высказаться.- Страх. Что это всё, что будет. Что я упущу что-то важное, пока исправляю запятые в чужих законах.

Она отложила ручку. Список был беспощаден. Но он был честным.

Телефон снова вибрировал. На этот раз не Джинни. Рабочий чат. Коллега спрашивал о поправках, которые она должна была прислать ещё час назад.

Гермиона посмотрела на экран. Потом на билет. Потом на список. И приняла первое за много лет неразумное решение.

Она отключила уведомления. Не навсегда. На час. Она встала, подошла к книжному шкафу и достала с самой верхней полки старый, потрёпанный альбом. Школьные фотографии. Она почти никогда не смотрела на них. Слишком больно было вспоминать то время — войну, потери, чувство, что весь мир лежит на её плечах.

Она перелистнула несколько страниц. Вот они втроём — измученные, но смеющиеся после какого-то очередного спасения мира. Вот Хагрид. Вот Дамблдор. А вот... бал. Она в голубом  платье, с неловкой улыбкой. А рядом — высокий, грузный мальчик в неудобной багровой накидке. Он смотрел не в камеру, а на неё. И на его лице не было знаменитой хмурой сосредоточенности. Была робость. И надежда.

Она никогда по-настоящему не рассматривала эту фотографию. Не видела этого взгляда. Она помнила только свой дискомфорт, перешептывания Панси, ревность Рона. А он... он просто был там. И пригласил её, потому что увидел в ней её, а не «друга Гарри Поттера».

Она закрыла альбом. Сердце билось часто-часто.

Её взгляд упал на открытый ящик стола, где рядом с конвертом лежала её волшебная палочка. Верная, виноградная, 10¾ дюйма, сердечник — сердечная жила дракона. Она взяла её в руки. Дерево было прохладным и живым.

«Перезагрузка», — вспомнила она его слово.

Она не произнесла заклинание. Просто держала палочку, позволяя магии, своей собственной, настоящей, течь сквозь пальцы, напоминая ей, кто она. Не чиновник. Не живой памятник. А волшебница. Любопытная, страстная, иногда невыносимая, но живая.

Она положила палочку обратно. Вернулась к столу. Взяла билет. Не для того, чтобы спрятать. А чтобы рассмотреть. Дата была через три с половиной недели. У неё было время.

Она включила компьютер. Не для работы. Она открыла сайт авиакомпаний и начала смотреть рейсы в Софию. Не покупая. Просто смотря. Исследуя. Как когда-то исследовала библиотеку Хогвартса в поисках разгадки.

А потом она открыла новый документ. И начала писать. Не закон. Не отчёт. А письмо. Первое черновое, робкое, честное письмо. Адресат пока оставался неназванным. Но оно начиналось со слов:

«Дорогой Виктор...»

За окном лил дождь. Но в комнате, где сидела Гермиона Грейнджер, впервые за долгое время было тихо не от пустоты, а от сосредоточенности. От внутреннего диалога. От начала новой, пока ещё неясной, тактики.

Она ещё не решила, полетит ли она. Но она перестала убегать от самого вопроса. И в этом уже была маленькая, личная победа.