Глава 13. Вино, стихи и незапланированный зритель

«— Феликс, я сейчас кончу, — выдохнул Хёнджин, зарываясь пальцами в рыжие волосы, и это были не слова актёра, отрепетированные перед камерой, а хриплый, срывающийся шёпот человека, который забыл, где находится и как его зовут. — А я и не против, — донеслось снизу, и Хёнджин закусил губу, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки — горячего рта, влажного языка и пальцев, сжимающих его бёдра. Он не слышал, как щёлкнул замок входной двери. Не слышал шагов в прихожей. Он слышал только собственное дыхание, всхлипы, которые вырывались из горла, и тот неприличный, мокрый звук, который Феликс издавал, опускаясь всё ниже. А потом раздался голос: — Боже мой, я, кажется, ошибся квартирой. Или нет. Определённо нет. Хёнджин, у тебя отличный вкус на мужчин, но мог бы хоть дверь закрывать».

---

Феликс вернулся к Хёнджину через час после разговора с братом. В кармане куртки лежали трусы — свёрнутые, аккуратные, выстиранные вручную, потому что Джисон, при всём своём идиотизме, был чистоплотным идиотом. Он даже пропитал их кондиционером, и теперь они пахли лавандой, а не потом и страхом.

Хёнджин открыл дверь почти сразу, будто ждал у входа. На нём была домашняя футболка и спортивные штаны, волосы растрёпаны, очки сидели криво — он смотрел дораму, судя по звукам, доносившимся из гостиной.

— Принёс? — спросил он, и в голосе его смешались надежда, злость и что-то ещё, от чего у Феликса заныло в груди.

— Принёс, — ответил Феликс, входя и закрывая за собой дверь.

Они прошли в гостиную. Хёнджин выключил телевизор, повернулся, скрестив руки на груди, и уставился на Феликса. Тот вытащил трусы из кармана и протянул их, как улику, как доказательство, как символ всего этого безумия.

Хёнджин взял их, развернул, провёл пальцем по вышивке, по мягкой ткани, и вдруг лицо его разгладилось, словно с него сняли маску напряжения.

— Мои, — выдохнул он. — Мои любимые.

— Твои, — подтвердил Феликс.

— Ты не представляешь, что я пережил, — Хёнджин прижал трусы к груди, как ребёнок прижимает плюшевого мишку. — Я думал, что больше никогда их не увижу. Я думал, что этот маньяк будет их нюхать, надевать на голову, выкладывать в интернет...

— Джисон не маньяк, — перебил Феликс. — Он просто дурак.

— Разница? — хмыкнул Хёнджин, но тут же спохватился, посмотрел на Феликса и шагнул ближе. — Спасибо.

— Не за что, — пожал плечами Феликс. — Это я виноват, что не уследил за ним.

— Ты не виноват. — Хёнджин положил трусы на спинку дивана и взял Феликса за руки. — Ты вообще ни в чём не виноват. Кроме одного.

— Чего?

— Того, что я сейчас сделаю.

Он наклонился и поцеловал Феликса. Не так, как в машине — неловко, торопливо, сбивчиво. А медленно, глубоко, с чувством, будто пробовал на вкус и не мог насытиться. Феликс ответил, обхватив его лицо ладонями, и они стояли так посреди гостиной, пока Хёнджин не отстранился, тяжело дыша.

— Феликс, — сказал он, и в голосе его появилась хрипотца, которая не имела ничего общего с актёрской игрой. — Я хочу тебя отблагодарить.

— Не надо благодарностей, — выдохнул Феликс.

— Надо. — Хёнджин взял его за руку и повёл в спальню. — Очень надо.

Феликс не сопротивлялся. Он знал, что это неправильно — благодарить за возвращённые трусы сексом, но, чёрт возьми, ему хотелось этого не меньше, чем Хёнджину. Хотелось с самого первого поцелуя в машине, когда они сидели на заднем сиденье, перепачканные тональным кремом, и дышали друг другу в губы.

В спальне Хёнджин закрыл дверь, снял очки, бросил их на тумбочку. Футболка полетела следом. Феликс смотрел, как открывается его тело — плечи, грудь, живот, тёмная дорожка волос, уходящая за резинку штанов. Хёнджин был красив. Не так, как на экране, где каждое движение выверено, каждый ракурс подсвечен. А по-настоящему. Живой, горячий, с родинкой на левом боку и шрамом на коленке, который он получил в детстве.

— Ты смотришь, — сказал Хёнджин, скидывая штаны.

— Смотрю, — ответил Феликс, сглатывая.

— Иди сюда.

Феликс подошёл. Пальцы Хёнджина скользнули под его свитер, потянули вверх, и Феликс помог снять, оставшись в одной майке. Потом майка полетела на пол. Потом джинсы. Они целовались, спотыкаясь, падая на кровать, путаясь в простынях, и Хёнджин смеялся, когда Феликс больно придавил его локтем.

— Тяжёлый, — выдохнул он.

— Сам виноват, — огрызнулся Феликс, но тут же замолк, потому что Хёнджин перевернул их, навис сверху, и его пальцы скользнули по животу Феликса, ниже, к краю трусов.

— Я хочу сделать тебе приятно, — прошептал он. — Можно?

— Можно, — выдохнул Феликс, теряясь в темноте его глаз.

Хёнджин спустился вниз. Медленно, целуя каждый сантиметр кожи, задерживаясь на ключицах, на сосках, на рёбрах, на талии. Феликс изгибался, хватая ртом воздух, когда язык касался чувствительных мест. Пальцы вцепились в простыню, когда Хёнджин стянул с него трусы и замер, глядя на то, что открылось.

— Господи, — прошептал он, и в этом слове было столько благоговения, что Феликс покраснел до корней волос.

— Не смотри так, — попросил он.

— Как?

— Как на произведение искусства.

— А разве нет? — Хёнджин провёл пальцем по внутренней стороне бедра, и Феликс вздрогнул. — Я художник, Феликс. Я умею ценить красивое.

— Ты актёр, а не художник, — простонал Феликс, чувствуя, как кровь отливает от головы куда-то вниз.

— Актёры — те же художники, только кисти другие, — ответил Хёнджин и наклонился.

Феликс не ожидал, что это будет так. Он думал, что Хёнджин — из тех, кто берёт своё, кто требует, командует. Но сейчас тот опустился на колени перед кроватью, раздвинул его бёдра шире и начал медленно, осторожно, будто пробуя на вкус что-то новое, незнакомое, запретное.

Язык скользнул по головке, облизал, втянул в рот. Феликс выгнулся, застонав сквозь зубы. Руки сами собой вцепились в волосы Хёнджина, не отталкивая, а притягивая ближе.

— Хёнджин, — выдохнул он. — Ты... не надо...

— Не надо? — Хёнджин оторвался, глядя на него снизу вверх, и от этого взгляда у Феликса перехватило дыхание.

— Не надо останавливаться, — закончил он, и Хёнджин улыбнулся.

Дальше было больше. Хёнджин работал ртом, руками, языком, и Феликс забыл, как его зовут. Он забыл, что у него есть брат-идиот, который ворует трусы. Забыл, что Сынмин ждёт его завтра на съёмках. Забыл, что за окном день, а не ночь. Существовал только этот момент: горячий рот, влажный язык, пальцы, сжимающие основание, и волна, которая накатывала, отступала, накатывала снова, обещая разбиться о берег.

— Феликс, я сейчас кончу, — выдохнул Хёнджин, зарываясь пальцами в рыжие волосы, и это были не слова актёра, отрепетированные перед камерой, а хриплый, срывающийся шёпот человека, который забыл, где находится и как его зовут.

— А я и не против, — донеслось снизу, и Хёнджин закусил губу, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки — горячего рта, влажного языка и пальцев, сжимающих его бёдра.

Он не слышал, как щёлкнул замок входной двери. Не слышал шагов в прихожей. Он слышал только собственное дыхание, всхлипы, которые вырывались из горла, и тот неприличный, мокрый звук, который Феликс издавал, опускаясь всё ниже.

А потом раздался голос:

— Боже мой, я, кажется, ошибся квартирой.

Хёнджин дёрнулся, но Феликс удержал его бёдра, не давая отстраниться, и оргазм накрыл с такой силой, что Хёнджин выгнулся, застонав в голос, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается, как волной выбрасывает на берег.

— Или нет, — продолжил голос, и теперь Хёнджин узнал его — Сынмин, мать его, Сынмин собственной персоной, стоял в дверях спальни с бутылкой вина в руке и смотрел на них с выражением, которое сложно было описать. — Определённо нет. Хёнджин, у тебя отличный вкус на мужчин, но мог бы хоть дверь закрывать.

Феликс оторвался от Хёнджина, выпрямился, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на Сынмина круглыми глазами.

— Сынмин-сси, — выдавил он, и голос его сел от непривычного использования.

— Феликс, — кивнул Сынмин, будто они встретились в кафе, а не посреди сцены минета. — Я, собственно, зашёл вина принести. И поблагодарить за возвращение трусов. Но, вижу, вы уже празднуете.

Хёнджин, который всё ещё лежал на кровати, раскинувшись, с закатившимися глазами и прерывистым дыханием, наконец собрался с силами.

— Сынмин, — прохрипел он. — Ты... ты не мог бы...

— Уйти? — подсказал Сынмин, не двигаясь с места. — Могу. Но сначала скажи, что это за вино, я купил его по рекомендации сомелье, а теперь сомневаюсь.

— Какое, к чёрту, вино? — взвыл Хёнджин, пытаясь прикрыться подушкой. — Ты видишь, чем мы заняты?

— Вижу, — спокойно ответил Сынмин. — И, должен сказать, техника у Феликса впечатляет. Если когда-нибудь решишь сменить профессию, гримёрная потеряет гения.

Феликс покраснел так, что, казалось, его рыжие волосы побледнели на этом фоне. Он попытался нашарить трусы, но они куда-то улетели в процессе.

— Сынмин-сси, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы сейчас... ну...

— Закончите, — кивнул Сынмин. — Я подожду на кухне. Вино, кстати, красное, полусухое. Надеюсь, оно не испортится, пока вы тут... доводите дело до конца.

Он развернулся, вышел из спальни и прикрыл за собой дверь. Не закрыл — прикрыл. В гостиной зазвякала посуда, открываясь бутылка.

Хёнджин уткнулся лицом в подушку и застонал.

— Он видел, — прошептал он. — Он всё видел.

— Не всё, — попытался утешить его Феликс. — Он пришёл в конце.

— В конце?! — Хёнджин подскочил. — Он стоял и смотрел, как ты... как я... Боже, я больше никогда не смогу смотреть ему в глаза.

— Сможешь, — Феликс вздохнул, натягивая трусы. — Он же не первый раз видит голых коллег.

— Но не в такой ситуации! — Хёнджин заметался по комнате, собирая разбросанную одежду. — Это же Сынмин! Он теперь будет шутить об этом на съёмках! Он будет рассказывать Чанбину! Он...

— Он будет пить вино на твоей кухне и ждать, пока мы приведём себя в порядок, — перебил Феликс, натягивая футболку. — Так что одевайся и пошли.

— Я не могу! — взвизгнул Хёнджин. — У меня лицо красное!

— У меня тоже, — Феликс подошёл, взял его за руки, заставил замереть. — Сынмин — не дурак. Он понимает, что случилось. И, судя по его тону, он скорее поздравит нас, чем осудит.

— Поздравит? — Хёнджин посмотрел на него с ужасом.

— Ну, или пошутит. Но это же Сынмин. Он всегда шутит.

Они оделись, привели себя в порядок — насколько это было возможно после того, как тебя застали с членом во рту — и вышли в гостиную.

Сынмин сидел на диване, разливая вино по бокалам. Увидев их, он поднял бровь, оглядел с ног до головы и улыбнулся — той самой язвительной улыбкой, от которой Хёнджин всегда хотел его придушить.

— Живые? — спросил он.

— Живые, — буркнул Хёнджин, плюхаясь в кресло.

— И довольные, судя по всему, — добавил Сынмин, протягивая ему бокал. — Пей. Вино хорошее. Я его, кстати, для вас и покупал. Хотел отметить возвращение трусов.

— Ты знал, что он будет возвращать трусы? — Хёнджин взял бокал, не глядя на Сынмина.

— Знал. Мне Феликс сказал. — Сынмин посмотрел на визажиста, который сел на край дивана и делал вид, что изучает этикетку на бутылке. — Но я не знал, что возвращение будет таким... эмоциональным.

— Сынмин, — простонал Хёнджин.

— Молчу, молчу, — поднял руки Сынмин. — Я вообще не видел ничего. Я зашёл, вы пили вино, обсуждали планы на будущее. Всё.

— Мы не пили вино, — напомнил Хёнджин.

— А сейчас пьёте, — парировал Сынмин. — Значит, так и было.

Они чокнулись. Феликс наконец поднял глаза и встретился взглядом с Сынмином. В глазах актёра не было насмешки. Только понимание. И какое-то странное тепло.

— Сынмин-сси, — сказал он. — Вы не расскажете никому?

— О чём? — притворился непонимающим Сынмин. — О том, что вы с Хёнджином теперь пара? Думаю, это и так скоро все узнают.

— О том, что вы видели, — уточнил Феликс.

Сынмин сделал глоток вина, задумался.

— Феликс, — сказал он наконец. — Я видел, как Чонин сидел в моём шкафу с моими трусами. Я видел, как он потом орал из туалета, требуя бумагу. Я видел, как он целовал меня на мосту, когда ветер дул в лицо и у нас обоих намокли носы. Твоя маленькая сцена — это самое нормальное, что я видел за последнюю неделю. Так что не парься.

Феликс выдохнул. Хёнджин тоже, кажется, расслабился.

— А теперь, — Сынмин допил вино и встал. — Я пойду. У меня ещё дела. Бан Чан просил заехать, расписание на неделю обсудить.

— Сейчас? — удивился Хёнджин.

— Сейчас, — кивнул Сынмин. — А вы... продолжайте. И дверь закрывайте.

Он вышел, и через минуту хлопнула входная дверь. Хёнджин и Феликс остались вдвоём, с недопитым вином и горами неловкости.

— Он... он нормально отреагировал, — сказал Феликс.

— Слишком нормально, — вздохнул Хёнджин. — Я теперь до конца жизни буду помнить, как он стоял в дверях и комментировал твою технику.

— Мою технику? — Феликс покраснел. — А сам? Ты стонал так, что, наверное, соседи слышали.

— Соседи? — Хёнджин застонал, закрывая лицо руками. — Соседи, может, и не слышали. А вот Сынмин — точно. Он же сказал, что пришёл в конце. Значит, слышал, как я...

— Давай просто выпьем, — предложил Феликс, наливая ещё вина.

— Давай, — согласился Хёнджин, беря бокал. — И, может быть, потом продолжим. С закрытой дверью.

— Обязательно, — улыбнулся Феликс. — И без зрителей.

---

В это же время Сынмин поднимался на лифте к Бан Чану. В голове крутились картины увиденного, и он не мог сдержать улыбку. Хёнджин, который всегда выглядел идеально, наконец-то был пойман в самой нелепой ситуации. И это было прекрасно.

Он позвонил в дверь, и Бан Чан открыл почти сразу — в домашних штанах, с кружкой американо в руке и с видом человека, который только что проснулся, хотя был уже вечер.

— Сынмин? — удивился он. — Ты чего? Я же сказал, завтра встретимся.

— Не мог ждать, — сказал Сынмин, проходя в квартиру. — Нужно обсудить кое-что.

— Что-то срочное? — Бан Чан закрыл дверь и поплёлся за ним в гостиную.

— Не срочное, но забавное, — Сынмин сел на диван. — Но сначала скажи, чем ты занимаешься?

— Стихи пишу, — Бан Чан кивнул на ноутбук, стоящий на столе. — Для души.

— Для души? — удивился Сынмин. — Ты же говорил, что спишь по два часа, а тут стихи?

— Иногда нужно выгрузить мысли, — пожал плечами Бан Чан. — А то голова взорвётся.

— И о чём стихи?

— О рыбке.

— О рыбке? — Сынмин не сдержал улыбку.

— Ну да. Слушай.

Бан Чан подошёл к ноутбуку, почитал, смущаясь, но решившись:

Жила-была рыбка в прозрачной воде,Не знала ни горя, ни бед.Но в сеть угодила — и вот уж нигдеНе видно ей солнечный свет.

Лежит на холодном, жестоком столе,И нож занесён над хребтом.А рыцарь в блестящем, смешном чешуеСтоит за её животом.

И шепчет: «Не бойся, малышка, держись,*Я вытащу,вынесу в море».Но рыбка глядит в ускользающую жизньИ тонет в предсмертном укоре.

А рыцарь — он просто повар был,Обычный, без крыльев и лат.И рыбку свою он не защитил,Но честно признал: виноват.

Сынмин молчал. Потом переспросил:

— Это о чём?

— О том, что иногда мы обещаем спасти, а сами не можем, — вздохнул Бан Чан. — И о том, что честность — это тоже подвиг.

— А рыбка?

— Рыбка — это символ. Мечты, например. Или любви.

— Ты философ, Чан, — сказал Сынмин, беря со стола кружку с кофе и отхлёбывая. — А я сегодня видел кое-что, что тоже можно назвать философским.

— Что?

— Хёнджин и Феликс. Занимались любовью. Настолько увлечённо, что не закрыли дверь.

Бан Чан поперхнулся.

— Что?!

— Именно, — кивнул Сынмин. — Я зашёл с вином, а они... ну, ты понял.

— И ты... смотрел?

— Я не смотрел. Я просто вошёл и вышел. Но кое-что успел заметить.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Бан Чан схватился за голову.

— Чтобы ты написал стих о рыбке, которая наконец-то уплыла в море, — усмехнулся Сынмин. — Или о том, что жизнь иногда преподносит сюрпризы в самый неожиданный момент.

— Ты псих, — вынес вердикт Бан Чан.

— Знаю, — согласился Сынмин. — Но ты тоже, раз стихи о рыбках пишешь.

Они выпили кофе, обсудили расписание, и Сынмин ушёл, оставив Бан Чана в раздумьях. А тот сел за ноутбук и дописал стих:

А после — простила, и в море ушла,И рыцарь остался у плит.Но память о рыбке ему сбереглаТот миг, когда был знаменит.

Не рыцарством, нет, а простым «извини»,Что вымолвил он на ветру.И в этом, быть может, соль жизни, в любви,Что тонет в былом серебре.

— Глупость какая-то, — сказал он сам себе, сохраняя файл. — Но пусть будет.

Он выключил ноутбук, допил кофе и лёг спать, чтобы завтра снова бегать с тремя телефонами, решать проблемы и пить ледяной американо. Но стих о рыбке остался. Как и тот вечер, когда двое людей нашли друг друга в самой нелепой ситуации. А третий просто стоял в дверях и улыбался, понимая, что жизнь — это не дорама, но иногда в ней случаются сцены, которые и не снились сценаристам.