Глава 10. Поцелуй под мостом и макияж, который пошёл не по плану

«Я думал, что целовать звезду — это как в дораме: медленно, красиво, под музыку, с идеальным светом и миллионом камер. А оказалось — мокро, нервно, с прикушенной губой, запахом речной воды и его дрожащими пальцами на моём затылке. И это было в сто раз лучше, чем в любой дораме, потому что это было по-настоящему».—Ян Чонин, стоя на мосту через Ханган, за минуту до того, как его жизнь окончательно перестала быть прежней.

---

В кафе на юге Сеула было тихо и пахло корицей. Хёнджин сидел в углу, натянув бейсболку низко на лоб, и пил американо, который давно остыл. Напротив него Феликс ковырял ложкой десерт, размазывая крем по тарелке, и смотрел в одну точку.

— Ты сегодня какой-то кислый, — заметил Хёнджин, отставляя чашку. — Что, переживаешь за брата?

— За брата — да, — вздохнул Феликс. — И за Сынмина. И за Чонина. И вообще за всех.

— За меня не переживаешь?

— Ты сам за себя переживёшь, — фыркнул Феликс, но улыбнулся. — У тебя всё всегда под контролем.

— Не всегда, — Хёнджин откинулся на спинку стула, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то, чего Феликс раньше не слышал. Усталость, что ли. Или сомнение.

Они помолчали. За окном кафе суетился город, кто-то спешил по своим делам, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. А здесь, в этом маленьком уголке, время текло медленно, как густой сироп.

— Феликс, — сказал Хёнджин, не глядя на него. — А ты когда-нибудь делал что-то спонтанно? Не по плану, не потому что надо, а просто... потому что захотелось?

— Часто, — удивился вопросу Феликс. — Я вообще спонтанный человек. Ты же знаешь.

— Нет, я про другое. Про такое... когда ты делаешь что-то, что может всё изменить. И ты не знаешь, к чему это приведёт, но делаешь, потому что иначе просто сдохнешь от этого «а что если».

Феликс отложил ложку и посмотрел на Хёнджина внимательно. Под козырьком бейсболки лицо актёра было в тени, но Феликс видел, как напряжены его скулы, как пальцы сжимают чашку.

— Ты о чём? — осторожно спросил он.

— О том, что я, может быть, завидую Сынмину, — вдруг выпалил Хёнджин. — К нему в дом вломился какой-то студент, украл трусы, обосрался в туалете, а он сияет, как ёлочная игрушка. Потому что это живое. Это не сценарий, не продуманный образ, не интервью, где каждое слово взвешено. А я...

— А ты? — Феликс подался вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— А я играю по правилам. Всегда. Идеальный коллега, идеальный партнёр по съёмкам, идеальный сын, идеальный... — Он замолчал, не договорив.

— Идеальный кто?

— Не важно.

Феликс смотрел на него и вдруг понял, что за все годы работы он никогда не видел Хёнджина таким. Обычно этот человек излучал уверенность, драматизм, лёгкое высокомерие, которое шло ему как дорогой костюм. А сейчас перед ним сидел обычный парень, который боялся сделать первый шаг.

— Хёнджин, — тихо сказал Феликс. — Ты хочешь что-то сделать? Что-то, что не вписывается в твой идеальный план?

Хёнджин поднял на него глаза. В них было что-то твёрдое и одновременно испуганное.

— Хочу. Но боюсь.

— Чего?

— Что это будет неидеально. Или что это не взаимно. Или что после этого всё изменится, и я не смогу сделать вид, что ничего не было.

Феликс вдруг почувствовал странный ком в горле. Он понял, о чём говорит Хёнджин. Не потому что догадался. Потому что сам хотел того же, но боялся признаться даже себе.

— Знаешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня есть идея. Давай я сделаю тебе макияж.

— Прямо здесь? — Хёнджин удивился.

— У меня в машине есть косметичка. Выходим, садимся на заднее сиденье, я тебя накрашу. Как тренировка перед завтрашней съёмкой. А ты... просто будешь сидеть и не думать ни о чём. Договорились?

Хёнджин посмотрел на него с подозрением, но кивнул. Они расплатились, вышли на улицу, пересекли парковку и забрались на заднее сиденье машины Хёнджина — чёрного седана, который Феликс так хорошо знал. Тот самый, в котором Чонин в ужасе сидел несколько дней назад.

Феликс открыл косметичку, достал кисти, тональный крем, пудру. Хёнджин сидел, прислонившись к спинке, и смотрел на него с непривычной покорностью.

— Закрой глаза, — сказал Феликс, и Хёнджин послушно зажмурился.

Феликс начал наносить основу. Пальцы привычно скользили по скулам, лбу, подбородку. Он знал это лицо так же хорошо, как своё собственное. Каждую родинку, каждую морщинку вокруг глаз, которая появлялась, когда Хёнджин улыбался. Он работал молча, сосредоточенно, но внутри всё дрожало.

— Ты дышишь слишком часто, — вдруг сказал Хёнджин, не открывая глаз.

— Это ты дышишь, — огрызнулся Феликс. — Сиди ровно.

— Я сижу ровно. Это у тебя руки трясутся.

Феликс замер. Он действительно дрожал. Пальцы не слушались, и он понял, что сейчас либо всё испортит, либо...

Он наклонился ближе, чтобы поправить тональный крем на скуле. Хёнджин пах дорогим парфюмом и кофе, и этот запах ударил в голову, смешиваясь с адреналином. Феликс задержал дыхание, поднося кисть к лицу актёра.

И в этот момент Хёнджин открыл глаза.

Они смотрели друг на друга в упор. Расстояние было смешное — сантиметров десять, не больше. Феликс видел каждую ресницу, каждый блик в глазах напротив.

— Феликс, — прошептал Хёнджин.

— Что? — еле слышно ответил тот.

— Ты собираешься меня красить или целовать?

Феликс не помнил, кто сделал первый шаг. Кажется, он сам. Или Хёнджин. Или они оба одновременно двинулись навстречу. Губы встретились в полёте, неловко, смазано, потому что Феликс всё ещё сжимал в руке кисть, а Хёнджин дёрнулся от неожиданности и стукнулся затылком о стойку.

— Больно, — выдохнул он в губы Феликсу.

— Не ной, — ответил тот и поцеловал снова.

На этот раз получилось лучше. Феликс отбросил кисть куда-то на переднее сиденье, освободив руки, и вцепился в плечи Хёнджина. Тот ответил — неумело, но жадно, будто ждал этого всю жизнь. Пальцы скользнули в волосы, притягивая ближе, ближе, ещё ближе.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, тональный крем был размазан по подбородку Хёнджина, а бейсболка съехала набок. Феликс сидел, тяжело дыша, и смотрел на свой художественный беспорядок.

— Макияж испорчен, — сказал он охрипшим голосом.

— К чёрту макияж, — ответил Хёнджин, и в его глазах плясали чёртики. Те самые, которые Феликс привык видеть на экране. Но сейчас они были настоящими.

— Я сейчас заплачу, — вдруг сказал Феликс.

— От счастья или от ужаса?

— Не знаю. От всего сразу.

Хёнджин обхватил его лицо ладонями, большими, горячими, и прижался лбом к его лбу.

— Я тоже не знаю, — прошептал он. — Но мы разберёмся. Ладно?

— Ладно, — выдохнул Феликс, чувствуя, как мир вокруг перестаёт вращаться так быстро и встаёт на место.

Они сидели в машине, перепачканные косметикой, и оба улыбались как последние идиоты. А за окном уже темнело, и где-то на другом конце города двое других идиотов тоже делали шаг, который изменит всё.

---

Мост через Ханган подсвечивался огнями, и вода внизу казалась чёрной, маслянистой, отражающей миллионы жёлтых точек. Чонин стоял у перил, сжимая их пальцами, и смотрел на реку. Ветер трепал волосы, забирался под воротник чёрной кофты, которую он снова надел — на этот раз не ради маскировки, а просто потому что нравилось. И потому что Сынмин вчера сказал, что ему идёт.

Сынмин стоял рядом, засунув руки в карманы длинного пальто. На нём была обычная одежда — чёрные джинсы, свитер, кепка, надвинутая на глаза. Без грима, без костюмов, без камер. Обычный парень, который пришёл гулять на мост.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил Чонин, не оборачиваясь.

— Редко. Когда нужно подумать.

— И о чём ты думаешь?

— О разном. О том, что всё это — слава, деньги, съёмки — как вода в реке. Течёт, меняется, а ты стоишь и смотришь. И не знаешь, куда она тебя унесёт.

Чонин повернулся к нему. В свете фонарей лицо Сынмина казалось мягче, чем в жизни. Или Чонин просто привык видеть его в пижаме, с веснушками, без защиты.

— А ты боишься, что тебя унесёт? — спросил он.

— Боялся. Раньше. — Сынмин посмотрел на него. — А теперь не знаю. Может, уносит уже. В какую-то новую сторону.

— В какую?

— Не знаю. — Сынмин улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной язвительности. Только что-то тёплое, неуверенное, почти детское. — Может, в сторону парня, который спёр мои трусы и теперь стоит на мосту и дрожит от холода, потому что не надел шапку.

— Я не дрожу, — соврал Чонин и тут же чихнул.

Сынмин расхохотался, достал из кармана какую-то тряпку — оказалось, шарф — и намотал на шею Чонину, не спрашивая разрешения.

— Ты дурак, — сказал он, поправляя шарф. — Собой надо заниматься, а не на звёзд смотреть.

— Я не смотрю на звёзд, — возразил Чонин, чувствуя, как тепло от шарфа расползается по телу. — Я смотрю на реку.

— На реку, значит. — Сынмин отошёл на шаг, разглядывая его. Шарф был длинный, серый, с бахромой, и Чонин в нём выглядел как неуклюжий подросток, которому мама заботливо укутала горло перед выходом.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Сынмин, поворачиваясь к перилам. — О себе. Не о том, как ты воровал мои вещи. А просто. О жизни.

Чонин помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать о себе было странно. Он привык быть тем, кто слушает, кто смотрит, кто восхищается. А тут его просили говорить.

— Я из маленького городка, — начал он тихо. — Там все друг друга знают, все ходят в одни и те же школы, женятся на одних и тех же девчонках. Мои родители до сих пор живут там. Я единственный, кто уехал в Сеул.

— Трудно было?

— Сначала — да. Деньги, жильё, учёба. Я подрабатывал везде: в кафе, курьером, даже на стройке месяц был, пока спину не сорвал. Мама плакала, когда узнала.

— А сейчас?

— Сейчас лучше. — Чонин пожал плечами. — Учусь на дизайнера. Это моё. Могу сидеть часами, рисовать, придумывать. Никто не мешает.

— Твои рисунки? — Сынмин повернулся к нему. — Покажешь когда-нибудь?

— Если захочешь.

— Хочу.

Они замолчали. Внизу плескалась вода, на противоположном берегу горели окна небоскрёбов, где-то далеко сигналила машина. Обычный вечер в большом городе. Но для Чонина он был необычным, потому что рядом стоял человек, которого он ещё месяц назад видел только на экране, а теперь чувствовал тепло его шарфа на своей шее.

— Сынмин, — сказал он, не глядя на него. — А почему ты пригласил меня? Ну, кроме того, что тебе было скучно.

— Потому что ты увидел меня настоящего, — ответил Сынмин, глядя на воду. — Ты видел меня голым, ты слышал, как я читаю фанфики, ты застал меня в самый нелепый момент — в пижаме, с кругами под глазами, с кашей на завтрак. И ты не убежал. Ты остался. И даже пришёл снова.

— Ну, после того как я в туалете чуть не умер от стыда, убегать было поздно, — попытался пошутить Чонин.

— Не в этом дело. — Сынмин повернулся к нему, и в его взгляде было что-то такое, отчего у Чонина перехватило дыхание. — Ты видел меня без маски. Все эти годы я носил их столько, что забыл, какое у меня настоящее лицо. А ты пришёл и просто... сел рядом. Стал есть мои чипсы. Орал на меня из туалета. Смеялся над моими шутками. Ты обращался со мной как с человеком. А не как с экспонатом в музее.

— Ты и есть человек, — тихо сказал Чонин. — Самый обычный. Со своими тараканами, фанфиками и привычкой ходить голым по дому.

— Это привычка, я уже говорил. Кожа должна дышать.

— Знаю. — Чонин улыбнулся. — Я был в шкафу, помнишь?

Сынмин усмехнулся, но усмешка быстро сошла с его лица. Он смотрел на Чонина, и в его глазах Чонин видел что-то, что заставляло сердце биться чаще, а ладони — потеть.

— Чонин, — сказал Сынмин. — Я хочу сделать одну вещь. Если ты не против.

— Какую? — голос Чонина сорвался на шёпот.

Сынмин шагнул ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, расстояние — вытянутая рука. Пальцы Сынмина легли на шарф, поправляя его, но не убирались. Чонин чувствовал тепло этих пальцев даже через ткань.

— Я никогда не делал этого просто так, — сказал Сынмин, и в его голосе вдруг проступила неуверенность, которую Чонин никогда не слышал. — Все мои поцелуи были по сценарию. По команде «мотор». С идеальным светом, с камерами, с гримом. Я не знаю, получится ли у меня...

— Получится, — выдохнул Чонин, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Сынмин наклонился. Медленно, словно давая Чонину время отступить. Но Чонин не отступил. Он стоял, сжимая перила так, что побелели костяшки, и ждал.

Губы Сынмина коснулись его губ сначала неуверенно, пробуя, проверяя. Чонин замер, не дыша. Это было не так, как в дорамах. Не идеально. Сынмин чуть промахнулся, попал в уголок рта, потом поправился, прижался плотнее. Его губы были сухими, тёплыми, и пахли кофе, который они пили перед выходом.

Чонин не знал, что делать. В его жизни было два поцелуя: один в шестнадцать лет с девочкой из параллельного класса, второй — пьяный, на студенческой вечеринке. Ничего общего с этим.

Он закрыл глаза и просто... позволил. Позволил себе чувствовать. Тепло чужого рта, дрожащие пальцы, которые вдруг скользнули на затылок, притягивая ближе. Собственные руки, которые сами собой поднялись и ухватились за край пальто Сынмина, сжимая ткань.

Сынмин углубил поцелуй, и Чонин почувствовал, как его губы раздвигаются, как язык касается языка — влажно, горячо, неловко. Сынмин дышал через нос, быстро, прерывисто, и это дыхание щекотало щёку. Где-то внизу, под мостом, шумела вода, где-то вдалеке играла музыка, а для Чонина существовал только этот момент.

Они оторвались друг от друга, когда воздуха стало катастрофически не хватать. Чонин открыл глаза и увидел перед собой лицо Сынмина — раскрасневшееся, с припухшими губами, с глазами, которые блестели в свете фонарей.

— Получилось? — спросил Сынмин хрипло.

— А ты как думаешь? — Чонин не узнавал свой голос.

— Я думаю, что облажался в самом начале. Не туда попал.

— В начале — да. А потом — нет.

— То есть у меня есть шанс на пересдачу?

Чонин посмотрел на него. На этого странного человека, который раздевается дома догола, читает фанфики о себе, кормит гостей чипсами, а потом целует на мосту так, что у Чонина подкашиваются колени.

— Пересдача — завтра, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Сегодня лимит исчерпан.

Сынмин рассмеялся — тихо, уткнувшись лбом в плечо Чонина.

— Ты жёсткий переговорщик, Ян Чонин.

— Я дизайнер, — поправил Чонин, чувствуя, как его собственные губы растягиваются в улыбку. — Мы торгуемся за каждый штрих.

Они стояли на мосту, прижавшись друг к другу, и смотрели на чёрную воду, которая несла свои воды куда-то далеко, в море. Шарф Сынмина сбился, свисал с плеча, но никому не было до этого дела.

— Чонин, — сказал Сынмин, не поднимая головы.

— М?

— Спасибо, что пришёл.

— Ты звал.

— Всё равно.

Ветер стих, огни на мосту мигнули, перестраивая подсветку, и на мгновение вокруг стало темно. Чонин чувствовал дыхание Сынмина у своей шеи, тепло его тела через ткань пальто, и думал о том, что, наверное, так и выглядит начало чего-то нового. Не сценарий, не фанфик. Просто жизнь. Два человека на мосту посреди огромного города.

— Сынмин, — позвал он.

— М?

— А в следующий раз давай без шарфа. А то я в нём как бабушка.

Сынмин поднял голову, посмотрел на него, и в его глазах плясали те самые чёртики, которые Чонин так любил в интервью. Но теперь они были его. Только его.

— Договорились, — сказал Сынмин и, не убирая рук с плеч Чонина, добавил: — Но шарф я тебе всё равно подарю. Чтобы ты не мёрз.

— Я не мёрзну, — соврал Чонин и тут же чихнул во второй раз.

Сынмин засмеялся, натянул шарф повыше, почти до носа, и сказал:

— Пойдём, бабушка, напою тебя горячим чаем.

— Я не бабушка.

— Пойдём, Чонин.

Они пошли по мосту обратно, в сторону города. Руки их то соприкасались, то расходились, и только когда они спустились с моста на набережную, пальцы Сынмина нащупали пальцы Чонина и сцепились в замок. Крепко, уверенно, будто так и надо.

Чонин сжал в ответ, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, даже без шарфа.

В машине на парковке кафе Хёнджин и Феликс всё ещё сидели на заднем сиденье, обсуждая, как объяснить Минхо размазанный по лицу тональный крем и почему завтра Хёнджин выйдет на съёмки с припухшими губами.

— Скажем, что у меня аллергия, — предложил Хёнджин.

— На что?

— На тебя.

Феликс закатил глаза, но улыбнулся.

— Иди ты.

— Уже иду, — ответил Хёнджин, выбираясь из машины. — Но вечером мы продолжим. Без макияжа. Договорились?

— Договорились, — сказал Феликс, чувствуя, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». И «после» ему нравилось гораздо больше.

А на мосту через Ханган уже зажглись новые огни, и два человека шли по набережной, держась за руки, и не замечали никого вокруг. Потому что иногда самое важное случается не в дорамах и не в фанфиках. Оно случается здесь и сейчас, под мостом, на ветру, с запахом речной воды и чужими губами, которые пахнут кофе и надеждой.