3 Глава

Квартира Тима оказалась в старом кирпичном доме с высокими потолками, скрипучим паркетом и невероятным количеством виниловых пластинок на стенах. Повсюду были разбросаны подушки, горели торшеры с мягким жёлтым светом, и витал запах корицы, имбиря и чего-то сладкого — кажется, Мила пекла печенье.

Саша вошла чуть раньше Дани — тот задержался в прихожей, здороваясь с Тимом, высоким худым парнем в смешной вязаной кофте. Она огляделась: человек десять-двенадцать, кто-то сидел на полу, кто-то настраивал гитару в углу, кто-то просто болтал, лениво перебрасываясь фразами.

— Пришла! — Мила возникла рядом, сияя улыбкой. — Я знала, что ты придёшь. Держи чай, я специально для тебя самый вкусный заварила.

Саша приняла чашку, благодарно кивнув.

— Спасибо, что позвала. Честно, я немного нервничаю. Я не очень люблю новые компании.

— Это потому что ты ещё не знаешь, что это — твоя компания, — Мила подмигнула. — Расслабься. Посмотри, как Даня вписался.

Саша обернулась. Даня уже сидел на подушках, и какая-то девушка в берете вручала ему тамбурин. Он крутил его в руках, смеялся, что-то говорил и выглядел абсолютно в своей тарелке. Лёгкий, живой, настоящий.

— Он хороший, — сказала Мила, проследив за её взглядом. — И он всё время на тебя смотрит.

— Неправда, — Саша покачала головой, но щёки уже предательски порозовели.

— Правда. Вот прямо сейчас. Обернись.

Саша обернулась. Даня смотрел прямо на неё и улыбался — той самой улыбкой, уголками губ, которая была предназначена только ей. Он поднял руку в приветственном жесте, чуть смущённо, будто его поймали за чем-то запретным.

Саша улыбнулась в ответ и почувствовала, как внутри что-то отпускает.

Вечер катился мягко и тепло. Тим играл на гитаре что-то меланхоличное, Мила подпевала, кто-то читал стихи, кто-то спорил о кино. Саша расслабилась, даже посмеялась над какой-то глупой историей, которую рассказывал незнакомый парень. Даня пару раз подходил к ней — просто проверить, всё ли в порядке.

— Всё хорошо? — спросил он ближе к концу вечера, присаживаясь рядом.

— Знаешь, — она задумалась, — странно, но да. Хорошо. Мне здесь уютно. А тебе?

— Мне тоже. Тим клёвый, и Мила эта забавная. Но знаешь что самое уютное?

— Что?

— Что ты здесь, — он сказал это просто, без пафоса, и тут же переключился: — Смотри, они гитару настроили, сейчас опять играть будут!

Но Саша уже не слышала гитару. Она слышала только его слова, которые застряли где-то под рёбрами, тёплые и важные.

Когда они вышли от Тима, уже стемнело. Город горел огнями, мокрый асфальт отражал фонари, и снова начинался дождь — на этот раз тихий, почти нежный, скорее морось, чем ливень.

Они шли молча. Их плечи соприкасались чаще обычного, и на этот раз Саша не отдёргивалась. Ей было всё равно. Ей хотелось ещё.

Они остановились у её подъезда. Горел фонарь, очерчивая его силуэт - высокий, немного сутулый, такой родной. Капли дождя барабанили по козырьку, и этот звук был похож на тиканье часов. Отсчитывал минуты до чего-то необратимого.

Саша стояла, опустив голову. Письмо жгло карман. Или это сердце жгло изнутри?

— Саш, — тихо позвал Даня. — Ты опять молчишь.

Она подняла голову и посмотрела на него. В его глазах отражался свет фонаря — две золотые искры в серой глубине. И что-то в этом взгляде было такое, чего она никогда раньше не замечала. Или замечала, но запрещала себе видеть.

«Можно ли рискнуть самой ценной дружбой ради любви?»

Ответ должен был прозвучать сейчас.

— Даня, — её голос дрогнул, но она продолжила. — Я больше не могу.

— Чего не можешь? — он нахмурился, сделал шаг ближе.

— Я не могу просто быть твоим другом и делать вид, что мне этого достаточно.

Слова падали, как камни, поднимая со дна всю нежность, всю боль, весь страх и всю надежду, что копились годами.

— Я не могу смотреть с тобой кино, сидя в метре, когда мне хочется прижаться к тебе. Я не могу слушать твой голос по телефону и делать вид, что не прокручиваю его потом в голове. Я не могу прикасаться к тебе, а потом отдёргивать руку и притворяться, что ничего не было. Я хочу тебя, Даня. Не как друга. Я хочу просыпаться рядом с тобой. Я хочу засыпать, чувствуя твоё дыхание. Я хочу быть твоей. Совсем.

Она замолчала. Дождь усилился. Секунда, две, три - вечность.

Даня стоял неподвижно. Его лицо было бледным в свете фонаря, и на нём застыло странное выражение — не удивление, не испуг, а что-то похожее на неверие. Как будто ему сказали, что он выиграл в лотерею, а он боится проверить билет.

— Саша, — его голос был хриплым. — Ты серьёзно?

— Я серьёзно, — она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Я написала тебе письмо. Я ношу его с собой уже почти неделю. Я думала, что это невзаимно. Я думала, что потеряю тебя, если скажу. Но молчать больше нельзя. Лучше я потеряю тебя честно, чем буду врать до конца жизни.

— Письмо? — он моргнул. — Ты написала мне письмо?

— Да, и там...

— Саша, — он взял её за плечи, и его руки дрожали. — Ты думаешь, я не мечтал об этом? Думаешь, я не представлял тебя, когда засыпаю? Думаешь, я не ревновал, когда ты в девятом классе пошла на свидание с тем придурком из параллельного? Я думал, я с ума сойду!

Он почти кричал, а потом вдруг затих, прислонился лбом к её лбу, закрыл глаза.

— Я боялся, Саша. До усрачки боялся. Потому что ты — самое дорогое, что у меня есть. И я думал: лучше иметь тебя как друга, чем не иметь никак. Я думал, что не имею права. Что ты видишь во мне только друга. Что я всё испорчу.

— Дурак, — прошептала она, и слёзы наконец потекли по щекам - горячие, солёные, счастливые. — Дурак ты, Даня.

— Дурак, — согласился он. — Но теперь-то я знаю.

Он обхватил её лицо ладонями. Большие пальцы нежно гладили её скулы, стирая дождь и слёзы.

— Я люблю тебя, Саша. Я любил тебя всегда. С первого класса. С песочницы. С того момента, как ты дала мне половину своей булки в столовой и сказала, что я слишком худой. Я весь мир люблю, потому что в нём есть ты.

Она засмеялась сквозь слёзы и всхлипнула:

— Как пафосно.

— Зато честно, — он улыбнулся дрожащими губами. — Можно я тебя поцелую? Я ждал этого лет десять, наверное.

— Можно.

Он наклонился, и их губы встретились. Поцелуй был мокрым от дождя и солёным от слёз, неуклюжим и бесконечно нежным. Его руки скользнули с её лица на плечи, потом на талию, прижимая ближе, ближе, как будто он боялся, что она исчезнет. Она обвила его шею руками, зарылась пальцами в мокрые волосы и подумала: «Вот. Вот оно. Ради этого стоило ждать».

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Дождь лил уже вовсю, но им было всё равно.

— Пойдём? — спросила она шёпотом.

— К тебе?

— Да. Родители на выходные уехали.

— Пойдём, — сказал он. — Я теперь от тебя никуда.