Глава 5:В темноте все барьеры рушатся

Его слова повисли в ледяном воздухе, осязаемые, как дым от свечи. Темнота. И мы. Больше не было Малфоя и Грейнджер — заклятых врагов, неловких соседей, соперников за шахматной доской. Была только эта точка соприкосновения: его лоб против её лба, его дыхание, смешанное с её дыханием, его рука в её волосах.

Он снова поцеловал её. Уже не как вопрос, а как утверждение. Глубоко, властно, с той самой мальфойской уверенностью, которая всегда сводила её с ума — раньше яростью, теперь — чем-то иным, острым и жгучим. Она ответила с равной силой, впиваясь пальцами в его плечи сквозь слои ткани, притягивая его ближе. Одеяла сползли, но холода она больше не чувствовала. Внутри разгорался пожар, долго тлевший под пеплом лет.

Он оторвался, чтобы провести губами по линии её челюсти к уху. Его дыхание обожгло кожу.— Всё ещё считаешь это худшей идеей в своей жизни, Грейнджер? — прошептал он, и в голосе звучала знакомая насмешка, но теперь окрашенная хриплым, низким тоном желания.— Самой... нерациональной, — выдохнула она в ответ, запрокидывая голову, давая ему доступ к шее. Его зубы слегка сомкнулись на чувствительной коже у ключицы, заставив её вздрогнуть. — И... неизбежной.

Слово будто развязало ему руки. В буквальном смысле. Он откинул одеяла, его пальцы нашли край её свитера и мягко, но настойчиво потянули вверх.— Помоги, — приказал он шёпотом, и она послушно подняла руки, позволяя ему снять сначала свитер, потом тонкую футболку под ним. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же её согрели его ладони, скользнувшие по рёбрам, по изгибу талии. Его прикосновения были изучающими, почти удивлёнными, как будто он не верил, что наконец может это делать.

— Ты вся... дрожишь, — пробормотал он, касаясь губами впадины между ключицами.— Не от холода, — честно призналась она, её пальцы вцепились в его волосы, серебристые в свете свечи. Теперь её очередь — она потянула за его рубашку, жажду дотронуться до кожи, почувствовать живую плоть, а не воспоминания или образы. Он помог, сбросив её одним резким движением. В тусклом свете его тело было бледным, отмеченным шрамами — неявными, но узнаваемыми для того, кто тоже побывал на войне. Она провела пальцем по самому длинному, чуть ниже ребер. Он замер, его мускулы напряглись под её прикосновением.

— Это не имеет значения, — сказал он резко, как будто читая её мысли.— Всё, что с тобой было, имеет значение, — возразила она тихо и наклонилась, чтобы прикоснуться губами к шраму. Не как к ране. Как к части истории. Его дыхание перехватило.

После этого не было больше слов. Были лишь звуки: их учащённое дыхание, шелест сбрасываемой остальной одежды, сдавленный стон, когда их тела наконец соприкоснулись без преград. Его кожа была горячей, почти обжигающей на её ладонях. Он был сильным, твердым, реальным. Он опустил её на матрас, и мир сузился до масштабов этой кровати, до островка света и тепла в ледяной вселенной.

Он смотрел на неё в полутьме, его глаза, отражавшие пламя, казалось, видели насквозь.— Скажи «стоп», — прошептал он, последняя формальность, последний бастион. Его рука лежала на её бедре, пальцы вжались в кожу, но не двигались дальше, ожидая.— Не смей останавливаться, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, и сама отвела его руку туда, где её тело уже просилось о прикосновении, влажное и готовое.

Это было похоже на взрыв. Сдержанное годами напряжение вырвалось наружу, превратившись в яростную, почти отчаянную страсть. В нём не было нежности новичков, а была знакомая, глубокая ярость — но направленная теперь не друг против друга, а против тех стен, что они сами же и возвели. Он входил в неё с тихим, хриплым рыком, она приняла его с глухим стоном, обвивая ногами его спину, впиваясь пальцами в лопатки. Это было больно и сладко, тесно и безгранично.

Они двигались в унисон, ритм которого находили инстинктивно, будто всё это время знали его. Его губы нашли её губы, поцелуй стал солёным — то ли от пота, то ли от невыплаканных слёз, выпущенных наконец в этом катарсисе. Она сбросила его с трона самоконтроля, когда её ногти впились в его кожу, а он заставил её забыть собственное имя, находя своими губами, зубами и языком такие места на её теле, о которых она и не подозревала.

Когда волна накатила на неё, это было не постепенное нарастание, а внезапный обвал, сокрушительный и всепоглощающий. Мир сузился до белого шума в ушах и судорожных сокращений её тела, цепляющегося за него как за единственную твердь. Он продержался ещё несколько мгновений, глядя в её закатившиеся глаза, прежде чем его собственное тело настигло release. Он уткнулся лицом в её шею с глухим, протяжным стоном, который больше походил на стон облегчения, на освобождение.

Тишина, наступившая после, была иной. Глухой, густой, наполненной биением двух сердец, медленно успокаивающихся. Он не отдалился сразу, а остался на ней, его вес давил на неё, якорем возвращая к реальности. Его дыхание было горячим у неё на плече. Постепенно он перевернулся на бок, утянув её с собой, не отпуская. Их ноги спутались, его рука лежала на её животе, прижимая её спиной к его груди.

Свеча догорала, отбрасывая последние длинные тени. Гермиона смотрела на эти тени, ощущая странную пустоту и странную полноту одновременно. Все барьеры рухнули. Не только подушочные. Все.

— Ну что, — его голос, хриплый и сонный, прозвучал у неё в волосах. — Поздравляю. Ты только что нарушила все свои правила одним махом.В его тоне снова сквозила усмешка, но в ней не было злорадства. Была... близость.

— Ты был соучастником, Малфой, — она прикрыла глаза, чувствуя, как наваливается внезапная, непреодолимая усталость.— Драко, — поправил он тихо. — В темноте... можно Драко.

Она не ответила. Но расслабилась ещё сильнее в его объятиях, чувствуя, как его дыхание выравнивается, совпадая с её. Свеча с треском угасла, оставив их в совершенной, абсолютной тьме. Но они больше не боялись её. Они сами стали в ней теплом и убежищем. И когда она проваливалась в сон, на её губах, против её воли, играла слабая, побеждённая улыбка.