Глава 4: Отключение

Его рука лежала на её руке. Тяжелая, теплая, чуть шершавая у костяшек пальцев. Мир сузился до точки касания.

И в этот самый момент мир и вправду сузился — до полной, абсолютной темноты.

Свет мягкого бра погас, оставив после себя лишь фиолетовые пятна на сетчатке. За окном не стало видно даже смутного свечения снега. Тишину прорезал отдалённый, женский возглас снизу, а следом — грохот, будто что-то упало в холле.

Они инстинктивно дёрнули руки на себя.

— Что это? — выдохнула Гермиона, вглядываясь в непроглядную черноту. Её сердце, только начавшее успокаиваться, вновь заколотилось, теперь от адреналина.

— Похоже, волшебство, — сухо отозвался голос Драко слева. Она слышала, как он поднялся. Послышался шорох ткани, шаги к окну. — Ни огонька. Нигде. Во всём лесу. Линии, должно быть, порвало. И резервные чары на генерации, судя по всему, тоже.

В комнате стало стремительно холодать. Тёплый, накопленный за день воздух будто вытекал в щели, уступая место ледяному дыханию зимы, пробивавшемуся сквозь стены.

Гермиона встала, натягивая на себя свитер, который сбросила во время игры. Она попыталась щёлкнуть пальцами, призвав шарик «Люмос» — на кончиках лишь слабо брызнули искры и погасли.— Магия подавлена. Это не просто обрыв. Это... помеха. Сильная.

— Маглы называют это «блэкаут», — произнёс Драко из темноты. Его голос звучал всё ближе. — И у них есть для таких случаев примитивные, но эффективные решения. Свечи. Фонари. Одеяла.

— У миссис Нокс должны быть свечи, — тут же сообразила Гермиона, двигаясь по памяти к двери. Она наткнулась на угол кровати и тихо выругалась.

Рука схватила её за локоть, чтобы стабилизировать. Прикосновение было твёрдым, без лишней нежности.— Не спеши, Грейнджер. В темноте сломаешь шею. Иди за мной.

Он не отпускал её локоть, ведя к двери. Его ориентиры в темноте оказались лучше её. Они спустились по лестнице, держась за перила. В холле царил такой же мрак, пахнущий теперь ещё и spilled-пуншем и страхом.

— Детки? Это вы? — дрожащий голос донёсся со стороны ресепшена. Луч старого, динамо-фонаря вырвал из тьмы испуганное лицо миссис Нокс. Она сидела на стуле, закутавшись в плед. — Всё погасло! Даже волшебные огни! Домовой, я знаю, это он напугал, убегая от метели... Ох!

— Свечи, миссис Нокс, — сказал Драко, выпуская локоть Гермионы и подходя к стойке. — И тёплые одеяла. Много. И если есть термос с чаем — будет идеально.

Его тон, привычно-командный, сейчас звучал не высокомерно, а обнадеживающе. Миссис Нокс закивала и, шаркая, поплыла в подсобку.

Через десять минут они поднимались обратно, нагруженные охапкой шерстяных одеял, коробкой восковых свечей и старым, но тяжелым медным подсвечником. Миссис Нокс осталась внизу с фонарём и обещанием «не пугаться по пустякам».

Вернувшись в номер, Драко щелчком зажигалки (магловской, как она с удивлением отметила) зажег одну свечу. Живой, трепещущий огонёк отбросил на стены гигантские, пляшущие тени, но отогнал всепоглощающую черноту. Холод, однако, уже въелся в кости.

— Греться, — констатировал он, сбрасывая на кровать одеяла. — По отдельности мы превратимся в сосульки. Биология, Грейнджер. Не магия.

Он был прав. Даже через свитер её пробирала дрожь. Гермиона молча взяла одно одеяло, обернулась в него, как в саван, и пристроилась в изголовье кровати. Драко, сняв пиджак и закутавшись в два одеяла, сел рядом, прислонившись спиной к той же стене. Между ними оставался дециметр — неловкая, но необходимая дистанция выживших.

Так они сидели, слушая, как воет ветер в новой, абсолютной тишине без привычного фона электричества или магии.

— Знаешь, что самое ироничное? — вдруг сказала Гермиона, глядя на язычок пламени. — В Хогвартсе, в самом тёмном углу библиотеки, всегда было тепло. Потому что магия. А здесь... всё как у маглов. Холодно и страшно.

— Не так уж и страшно, — отозвался он. Его плечо, касающееся её плеча сквозь слои шерсти, было твёрдым и очень тёплым. — Просто темно. И тихо. Можно подумать.

— О чём?

— О том, что всё, что мы считали важным — чистота крови, героизм, даже эта дурацкая школьная вражда, — оно как этот свет. — Он кивнул на свечу. — Горит ярко, пока есть чем питаться. А потом гаснет. А остаётся только холод и необходимость делиться теплом с тем, кто рядом.

Он повернул голову к ней. В свете свечи его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие тени под скулами, в углублении губ, но глаза больше не были холодными. Они отражали пламя.— Неудобно, правда?

— Что именно? — прошептала она.— То, что самые разумные слова за последние годы я говорю, запертый в темноте с тобой.

Она не нашла, что ответить. Дрожь пробежала по её спине — на этот раз не от холода. Он это почувствовал. Медленно, давая ей каждую микросекунду на отпор, он поднял руку, закутанную в угол одеяла, и накинул этот край на её плечи, увеличив общий кокон. Его рука осталась лежать у неё на спине, тяжелая и неподвижная.

— Так теплее? — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и тихо.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её собственная рука, будто движимая отдельной волей, высвободилась из-под её одеяла и легла поверх его, на груди, ощущая под тонкой тканью рубашки ровный, учащённый стук сердца. Она ожидала, что он отстранится. Насмешется. Сделает что-то Малфойское.

Но он лишь закрыл глаза и глубже втянул воздух, будто пробуя его на вкус. А потом его свободная рука поднялась и коснулась её щеки. Большой палец провёл по скуле, собирая воображаемую пылинку или след усталости.

— Гермиона, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как заклинание, как признание, как капитуляция.

И это было всё, что ей было нужно. Она наклонилась, закрывая последний дюйм между ними.

Первый поцелуй не был яростным. Он был вопросом. Соприкосновением губ, холодных с краёв, но теплых в центре. Проверкой на прочность этой новой, шаткой реальности. Он ответил немедленно, без колебаний. Его рука переместилась с её щеки в её волосы, а та, что лежала на его груди, сжала ткань рубашки.

Тьма за стенами, холод, весь остальной мир перестали существовать. Было только пламя свечи, отбрасывающее их сдвоенную тень на стену, и тепло, рождающееся в точке, где встречались их рты, их дыхание, их давно подавляемое, запретное любопытство.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, её лоб упёрся в его. Дыхание сбилось.

— Правила, — выдохнула она.— Какие правила? — он прошептал, его губы коснулись уголка её рта. — Их больше нет. Есть только темнота. И мы.