Сказочке конец

В субботу Софью Эдуардовну наконец-то выписали. Больничные коридоры, насквозь пропитанные запахом хлорки и чужой безнадежности, остались позади, но до прежнего покоя было далеко. Бабушка шла медленно, тяжело наваливаясь на Викино плечо, и каждая ступенька крутой лестницы сталинки давалась ей с явным трудом.Когда они наконец переступили порог квартиры, Вика замерла в прихожей. В нос тут же ударил стойкий, кислый шлейф дешевого табака.Олег сидел на кухне. Он даже не удосужился убрать со стола пустую банку из-под килек и засаленный стакан. Увидев вошедших, он торопливо поднялся, пряча руки в карманы поношенных брюк, и попытался изобразить на бледном лице подобие сыновней радости.

— Софья Эдуардовна... — засуетился он, бросаясь в коридор. — А я вот... я ждал. Помочь хотел.

Бабушка остановилась, тяжело дыша. Её лицо посуровело, а в серых глазах прорезалась прежняя, филармоническая строгость. Она окинула его взглядом с ног до головы — помятого, растерянного, пахнущего вокзальными тамбурами.

— Ты где пропал, Олег? — тихо, но отчетливо спросила Софья Эдуардовна, не принимая его протянутой руки. — На полгода. Ни слуху ни духу. Викуша тут одна разрывалась, пока я в беспамятстве лежала. Разве так поступают? Разве этому тебя учили?

Олег виновато опустил голову, шмыгнул носом и тут же, на ходу, принялся плести заранее заготовленную ложь. Голос его дрожал так натурально, что не поверить было трудно.

— Софья Эдуардовна, вы не представляете, что там, в Москве, началось... — сбивчиво запричитал он, прижимая ладонь к груди. — Меня ведь в консерваторию на доп-набор взяли, пригласили в оркестр при театре. Я контракт подписал, а у них руководство сменилось. Документы отобрали, общежитие закрыли на ремонт. Нас, провинциальных, там за людей не считают. Я в милиции три дня просидел, пока доказывал, что инструмент мой, дедовский, а не краденый! Писать не мог — копейки не было на конверты, связей никаких. Я как про вашу беду узнал, бросил всё. На попутных фурах до Владимира трое суток добирался, спал на заправках... Только бы помочь. Честное слово.

Бабушка долго смотрела на него. В её старом, добром мире люди не умели так изощренно и грязно лгать. Сердце оперной певицы оттаяло. Она тяжело вздохнула, коснулась его плеча и качнула головой:

— Ох, Олежка... Москва эта ваша — проклятое место. Ладно, бог с ним. Живой — и ладно. Иди, Викуша тебе чаю нальет.

Вика молча отвернулась к окну, чтобы никто не видел, как судорожно сжались её челюсти. Ей хотелось кричать от этой мерзкой, примитивной фальши, которую Олег сейчас со слезами на глазах скармливал её больной бабушке. Контраст между его жалобным лепетом и тем диким, обжигающим жаром, который исходил от Пети Карасёва на ковре под стук метронома, был не просто сильным — он был уничтожающим. Олег казался маленьким, липким насекомым. Но устраивать скандал при бабушке было нельзя.

Она дождалась, пока Софья Эдуардовна уйдет в свою комнату и уснет, разморенная долгой дорогой. В кармане огромного свитера Вики лежала записка от Саши Лебедь — её давней подруги по двору. Сашка давно ушла на улицу, поднялась на криминальных деньгах и открыла ночной клуб в городе. Когда Вике понадобилась редкая немецкая мазь для бабушкиных суставов, Сашка ответила коротко: «Приезжай к служебке "Лебедя" после пяти. Сделаю».Вика накинула куртку прямо поверх медового свитера и ушла, даже не взглянув на Олега.

                                          ***Ядовито-синяя неоновая вывеска клуба «Лебедь» гудела в сырых сумерках. Около служебного входа, зябко кутаясь в кожаную косуху, стояла Саша Лебедь. Она затягивалась сигаретой, лениво переговариваясь с двумя хмурыми охранниками у двери.

Увидев Вику, Саша мгновенно изменилась в лице.

— Вичка! Ну наконец-то, — Саша сделала шаг навстречу, обнимая её за плечи. — Заходи внутрь, тут сквозняк дикий. Баба Софа как?

Они прошли в полутемную, пахнущую дорогим алкоголем и табачным дымом подсобку клуба. Вика опустилась на диван, чувствуя, как силы окончательно покидают её после этого сумасшедшего дня.

— Справляется как может... Выглядит устало, но ты же знаешь ее, вида не подаст.

Саша тихо рассмеялась.

— Ну а сама ты как?

И её прорвало. Зажав в ладонях стакан с теплой водой, которую принесла Сашка, Вика выложила ей всё. И про больницу, и про внезапное возвращение помятого Олега, и про то, как он противно врал бабушке на кухне, и про то, как сильно ей страшно оставаться в этой огромной квартире, где воздух казался наэлектризованным. Про Петю она, конечно, смолчала — эта тайна была слишком опасной, чтобы произносить её вслух.Саша Лебедь слушала внимательно, хмурясь и крутя в пальцах тяжелое кольцо. На её лице постепенно проступала холодная сосредоточенность. Она сунула Вике в руку заветный флакон с немецкой мазью, мягко похлопала по плечу и тихо сказала:

— С скрипачом решим . Не бойся. Беги домой, к бабушке.

Вика кивнула, на ходу шепча слова благодарности, и поспешила к выходу. Она упрямо внушала себе, что теперь всё будет хорошо. Что её тихий мир защищен.

Пётр Карасёв сидел в салоне, не включая габариты. Он не уезжал от сталинки почти сутки, а потом медленно, без фар, ехал за троллейбусом Вики до самого клуба. Внутри кабины стоял плотный, горький туман от выкуренных сигарет. В больной, измученной паранойей голове Пети в ту секунду, когда он увидел Вику рядом с Сашей Лебедь, словно оборвался провод. Внутри всё закипело от бешеной, неуправляемой ярости. Саша Лебедь. Какого черта Вика делает здесь? Почему она встречается с хозяйкой этого неонового ада? Он не понимал, какую роль играет эта девчонка. Подсылает ли ее кто-то, или же она действительно в опасности? Кольцо вокруг его ОПГ сжималось, и эта девчонка с лазурно-янтарными глазами была в самом центре.

— Может мне пойти с тобой? — тихо, но настойчиво  спросил Юра. Его пальцы сжимались от нарастающего напряжения.

— Сиди, Юрец. Я разберусь. — отрезал Петя, глуша мотор.

Он дождался, пока Вика скроется за углом, направляясь к остановке. И только тогда рванул на себя ручку двери.

Саша Лебедь не успела запереть дверь подсобки. Она со скрипом распахнулась, и в комнату стремительно вошла массивная фигура Петра. Тяжелая ладонь мертвой хваткой вцепилась в её плечо, заставляя отступить назад. Лицо Карасёва в синем неоновом свете казалось мертвенно-бледным, темные глаза сверкали опасным, безумным блеском.

— Слышь, Карась, ты чё, попутал?! — Саша резко дернула плечом, сбрасывая его руку, и уставилась на него со своей фирменной дерзостью. — Руки не свои распускай. Ты не на стрелку пришел.

— Помолчи, Лебедь, — шепотом процедил Петя, нависая над ней всей своей массой. Из его груди вырывался рваный, горячий свист. — Я к тебе не за пустым базаром пришел. По делу. Откуда ты знаешь эту девчонку? Чё она тебе втирала?

Саша сначала замерла, упрямо сжав губы. В криминальном мире Владимира никто не сдавал своих, тем более девчонку из детства. Она смерила Петю ледяным взглядом и процедила сквозь зубы:

— Не твое дело, Карась. Выметайся из моего клуба. Пока мои пацаны тебя на авторынок по частям не вернули.

Петя сделал шаг вперед, перехватив её за горло, но не сжимая, а лишь фиксируя. Его дыхание было рваным, безумным.

— Лебедь... Не зли меня. Говори. Живой отсюда не выйдешь.

Саша Лебедь смотрела в его дикие, воспаленные глаза и вдруг поняла то, чего Петя сам еще не осознавал. Это была не просто бандитская паранойя. Карась был одержим этой девчонкой. Он задыхался без неё. И в её голове мгновенно сложился пазл. Саша вспомнила, что Вика только что плакала на этом диване, рассказывая про вернувшегося Олега. И Саша поняла: Карасёв — единственный в этом проклятом городе, кто может реально спасти Вику от той грязи, в которую её тащит бывший скрипач. Это был единственный шанс помочь подруге.

Саша резко выдохнула, убирая его руку от своего лица, и швырнула зажигалку на стол.

— Тормози, Карась. Не ори, — тихо, со стальным спокойствием сказала она. —  Это Вичка. Мы с ней в одном дворе мелкие на качелях катались, пока вы там в подворотнях клей нюхали. Она чистая. Святая.

Петя медленно отступил, шумно вбирая воздух легкими. Спазм начал отпускать.

— Тогда чё она тут забыла? — глухо спросил он.

— Помощи просила, — Саша Лебедь зажгла новую сигарету, и её взгляд потемнел от злости. — Только не от тебя и не от твоей банды. За ней тут Олег бегает, бывший её, скрипач недоделанный. Из Москвы пару дней назад приволокся, гол как сокол, сломанный весь. Мои пацаны видели, как он сегодня утром у черных риелторов, у челночной банды вокзальной, бабки в долг просил под залог её сталинки на Большой Московской. Квартирку-то у неё отжать хотят, Петь. Олег этот гнидой оказался, хочет её подставить под удар местных рейдеров, чтоб свои долги закрыть. А Вичка одна дома. С больной старухой. Защитить некому. Понял теперь, Карась?

О том, что он угрожает Вике откровенным материалом их прошлого, конечно же, Саша упоминать не стала. Однако Пете достаточно было знать кто причина ее несчастья.

                                             ***

Три дня спустя. Академия музыкальных искусств. Полдень, 1995-й, Владимир.

Холодный осенний ветер гонял по асфальту мокрые листья, а небо висело низко, серое, как старое пальто. Вика шла по разбитым ступенькам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью в груди. Рядом, чуть отставая, тащился Олег.

— Викуль, погодь... — прохрипел он, перекладывая папку с нотами из одной руки в другую. Голос был прокуренный, тяжёлый, точно как те три ночи, которые она пыталась забыть.Вика судорожно выдохнула, сжимая кулаки в карманах. От одного его тона внутри всё сворачивалось в тугой, болезненный узел.

— Конечно, Олежа... — выдавила она, заставляя губы растянуться в фальшивую улыбку. Улыбка вышла деревянной, как у куклы.

Олег ухмыльнулся, спускаясь следом. Его взгляд скользил по ней привычно-хозяйски — так, будто она до сих пор была его вещью.

— Может, начнёшь называть меня любимым, а? — бросил он с лёгкой наглостью. — Достала уже твоя упёртость, Викуль.

Слова ударили под дых. Вика едва не споткнулась. Любимым. Это слово когда-то грело, а теперь резало, как ржавый нож. Она вспомнила его тяжёлое дыхание у самого уха, клешни-руки на её бёдрах, синяки, которые до сих пор ныли под одеждой. Все эти дни ада, когда она чувствовала себя преданной не только им, но и самой собой.

К счастью, она «вспомнила» про шарф.— Шарф! Я же его в раздевалке забыла! — вырвалось у неё почти радостно.— Пустоголовая ты стала, Викуль, — хмыкнул Олег, останавливаясь. — Обо мне, поди, думаешь? Давай быстрее только. Жрать охота.

Вика кивнула и почти побежала обратно в здание, пряча медово-рыжие волосы за тяжёлой дверью. Только внутри она позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Сердце колотилось. Отвращение поднималось горькой волной — к нему, к себе, к этой новой жизни, которая больше не была её.

А снаружи Олег поставил чехол со скрипкой прямо на мокрый асфальт. Достал пачку «Примы», чиркнул спичкой. Густой дым медленно обволок его лицо, делая черты ещё жёстче. Он глубоко затянулся, щурясь на серое небо, и мысли полезли тяжёлые, грязные.Денег нет. Совсем.

Бабка больная — с неё взять нечего, кроме старого прогнившего фортепиано. Время жмёт. Оставался один путь — скверный, грязный. Но другого не было.

— Меня никуда не возьмут... — пробормотал он в дым. — А Вика сможет. Две смены, три... Попросит у Агнии Родионовны подработку. Будет полы драить, параши мыть — мне без разницы. Наши записи её быстро образумят. Она же моя. До конца.

В этот момент к зданию академии резко подкатили несколько тонированных иномарок. Колёса одной из них въехали на бордюр с противным скрежетом. Дверца распахнулась, и на асфальт тяжело ступил массивный лысый мужик в чёрном костюме.

— Ты Олег? — спросил он низким, тяжёлым голосом.

Олег замер с сигаретой у губ. Лицо его дрогнуло.

— А кто спрашивает? — начал он, делая шаг назад, но голос уже предательски сел.— Да... это я.

Двое крепких парней мгновенно оказались рядом. Его грубо схватили под руки и затолкали в машину. Дверь захлопнулась с глухим металлическим звуком. Иномарки рванули с места, оставляя за собой запах горелой резины и чёрный след на мокром асфальте.

Вика как раз спускалась по ступенькам с забытым шарфом в руках. Она успела увидеть только, как чёрные машины резко уносятся прочь. Сердце ухнуло вниз. В груди смешались страх, облегчение и какое-то странное, почти болезненное предчувствие.

Она стояла посреди холодного полдня, сжимая мягкую ткань, и не знала — радоваться ли тому, что Олег внезапно исчез... или бояться того, что это только начало новой беды.

«Нет! Тройка, семерка, туз не выходили из его головы и шевелились на его губах. При виде всякой челночной лавки он думал: не пойти ли мне туда?..»